Страница 36 из 41
— И ты…?
В ответ она молчит. В распахнутых глазах выступают слёзы.
И это контрольный. Прямо в сердце.
42
Удочка вздрагивает. Древко едва заметно вибрирует, и леска натягивается. Наверное, самое время подсечь и вытянуть. Клюёт же. Но что-то лень. Точнее, похер.
В голове пусто.
В груди дыра. Болит. Ноет.
Я отпустил её. Дал выбор, и она его сделала.
И я понимаю, почему. За мной всегда будет стоять тень моей семьи. Моей ебанутой семейки.
Оно ей надо? Нет. Она видела от меня и моей семьи только боль. Потеряла работу, о которой мечтала, больше пяти лет одна воспитывала больного ребёнка, а сейчас этого ребёнка вообще пытаются отобрать.
Так что да, ей это не нужно.
Поэтому я отпустил.
С Настей мы будем видеться, не так часто, но будем. Зато она будет в безопасности от моей чёртовой семьи.
Тут тихо. Странное по меркам города место. Вроде бы как край города. Вот сзади за спиной высоченные новостройки, подземные и наземные парковки, торговые центры и шумные детские площадки. И тут же забор, за ним обрыв и спуск к реке Кубань. А за рекой леса — Адыгея. Город и живая природа склеены без шва.
— Сидишь? — слышу сзади.
— Сижу, — отвечаю, не оборачиваясь. — Ты когда прилетела?
— Как только узнала, какой ты долбаёб.
Вера присаживается рядом на коврик и открывает бутылку минералки, забрызгав меня. Намерено, конечно, кто бы в этом сомневался.
— И? — спрашивает, глядя на меня. Я продолжаю наблюдать за клёвом и подрагиванием удочки, но чувствую её взгляд — ухо горит.
— И вот. — Пожимаю плечами. — Вера, блядь!
Мелкая дрянь в своём репертуаре. Жахнула мне в лицо полбутылки минералки.
— Сёма, ты под чем? — толкает в плечо. — Ты какого хуя тут сидишь? У Васи самолёт через два часа, ты совсем дебил?
— Мы всё решили, Вера.
— Хер собачий вы решили, два долбаёба. А Настю ты спросил? А о себе-то уже в конце концов подумал? Как ты выживешь? Сдохнешь же. Ты вообще помнишь, как я раз за разом умирала, видя дочь по скайпу? Загибалась, листая фото в телефоне, услужливо присланные нашей заботливой мамочкой? Так же хочешь, Сём?
Она вскакивает на ноги и с силой наступает на мою удочку. Та трещит, ломаясь. Звук один в один с тем, что был в груди, когда подписал документы.
— А ты хочешь, чтобы наша мать сделала с Настей и Васей то же, что с тобой и Аришкой? — тоже подрываюсь. Отбираю бутылку с остатками минералки у Веры и теперь уже сам плещу себе в лицо. — Я ведь пытался, Вера! Я всех возможных друзей-юриков подключил! Но ты сама знаешь материны связи в Москве. Отпустить Настю сейчас самое верное решение, хоть и дико болезненное.
Вера складывает руки на груди и улыбается. Так играть эмоциями умеют только сумасшедшие. Хотя, о чём это я…
— Есть у меня на нашу мамашку кое-что. И это кое-что поинтереснее будет и так известной папеньке истории про любовничка. Мамулька наша сильно небезгрешная, и я давно под неё копаю. Не думал же ты, что я вот так забуду то, что они сделали со мной?
Вера такая Вера.
— Почему молчала? — я вижу по глазам, что она действительно что-то задумала. Что-то, что нашей мамочке сильно не понравится.
— Потому что ты был протухший и неинтересный под папочкиной пяткой.
— Ключевое слово был.
— Тогда поехали? Я за рулём? — кивает на припаркованного выше Бамблби.
— Да хер. Я сам.
Собрав остатки удочки, ибо берег Кубани — дело святое, я заталкиваю их в урну рядом и иду к машине. В груди горит. Вера права, как всегда права. Нужно бороться. За себя, за Настю, за Василину. Они и Вера с Аришкой — моя единственная семья. И если придётся открыто и жёстко воевать с родителями, то мы это сделаем.
Иначе зачем мне жить, если не ради моих девочек?
Вера плюхается рядом, пока Бамблби рычит в ожидании старта. Самолёт в Барселону улетает в четыре часа дня, сейчас два. Есть шанс догнать их по дороге. Пробки в это время минимальные, так что вперёд, мой полосатый друг.
Выезжаю из района и топлю на объездную в сторону аэропорта. Настя говорила, их в аэропорт отвезёт Люда. У Люды синий логан, приметная машинка, так что на трассе заметим.
И действительно! Вскоре замечаю синий логан и даю по газам. Обгоню и подрежу аккуратно. Вряд ли Люда будет играть со мною в шашечки.
Она замечает меня задолго, думаю, до того, как я приклеиваюсь ей на хвост. Сигналю, чтобы тормозила. Вижу, что Василина ей что-то говорит, и Люда постепенно снижает скорость, съезжая на обочину.
За грудиной огонь горит. Я не намерен отпускать их. Не намерен.
Выхожу из машины, и дверь логана со стороны обочины тоже открывается.
— Папа! Папочка! — Настя с громким криком бежит ко мне, только косички подпрыгивают.
Ловлю её и прижимаю к груди. Запах родного ребёнка, ни с чем не сравнимый, неповторимый, окутывает. Её беззащитность, её искренность, её детская доверчивая открытая любовь поражают в сердце.
Как я жил без неё?
Как собирался жить?
Понимаю окончательно: Я. Никому. Её. Не. Отдам.
Никому!
Она моя. Моя!
Моя дочь. Моя семья.
Я буду бороться. Со всем миром, даже с Василиной, если придётся.
Мир замирает. Секунды тянутся бесконечно. Будто какой-то колдун затормозил течение времени.
Вера где-то сзади у машины. Василина и Кортес с другой стороны. Люда за ними.
Но в центре я и Настя.
Прижимаю её к себе и смотрю на Василину. А она на меня. Она всё понимает, мне не нужно ничего говорить.
Я не уйду отсюда без Насти. Не уйду.
Я вижу, что она начинает плакать. Тихие слёзы катятся по щекам.
Давай, Адамовна, решай. Он или мы.
Она поворачивается к Кортесу и что-то тихо шепчет. Просит у него прощения. Тот сначала тяжело опускает голову. А потом кивает, обхватывает её лицо и мягко целует в лоб.
Марио поворачивается ко мне. Между нами метров десять. Он поднимает приветственно ладонь, а потом уходит к капоту и там закуривает.
— Мама, иди уже к нам, — зовёт её Настя, и Василина медленно идёт. Неуверенно, словно боится.
— Иди ко мне, Адамовна, хватит уже бегать, — говорю, когда подходит ближе и смотрит в глаза.
Вы когда-нибудь видели человека, который сбрасывает с души многолетнюю тяжесть? Который, наконец, открывается, отпускает, решается? Который, рискнув, распахивает своё сердце?
Я видел. Прямо сейчас вижу. И меня изнутри тоже наполняет чем-то. Чем-то особенным, живым, тёплым. Струится по венам, согревая заледеневшую на годы душу.
Когда Василина на выдохе бросается к нам и прижимается ко мне, я будто рождаюсь заново. Сейчас, в эту минуту я обновляюсь. С нуля восстаю. Оживаю.
Мы больше не Он, Она и ребёнок. Мы — это Мы. Трое. Семья. Вместе.
Как будто три потока в один сливаются. В один сильный, мощный, яркий. Такой, который способен быть тихим и ласковым в ясную погоду, но имеет силу снести все препятствия, вставшие на пути.
И мы снесём. И мою мать. И отца. И любого, кто решит помешать нам стать, наконец, счастливыми.
— Поехали уже домой, а? — говорю, целуя её в макушку, пока Настя тоже притихла у меня на плече, крепко обняв руками за шею.
Василина не может говорить, вижу, что просто не может ничего сказать — эмоции сдавили горло. Она просто прикрывает глаза и кивает.
И мы уходим. Нам пора стать настоящей семьёй.
43
Василина
Я выхожу из душа, завернувшись в большой банный халат Семёна. В нём так уютно и пахнет он им. Я и сама им пахну, потому что мылась его гелем для душа. И волосы влажные тоже впитали аромат. Я их вымыла и подсушила полотенцем, а потом оставила сохнуть так.
И мне так уютно и приятно в этом запахе. Так хорошо.
Будто кто-то вдруг выключил все посторонние шумы, закрыл меня в тихой и спокойной капсуле. Позволил выдохнуть и расслабиться впервые за годы.
Это ненадолго, знаю. Знаю, что впереди у нас борьба и сложности. Что предстоит отстоять своё. Себя. Но я вдруг ему поверила, Семёну поверила. Как-будто в голове щёлкнуло — он сможет. Он сделает всё, чтобы защитить нас с Настей.