Страница 10 из 41
Меня прошивает насквозь. Он ставит мне в вину, что я взяла эти проклятые деньги! После ножа, воткнутого им прямо в сердце и провёрнутого его матерью. И заботливая мать ему, конечно же, поведала о том злосчастном конверте.
Мы сталкиваемся взглядами. Секундное сражение глаза в глаза истощает в момент, взрывая в груди остатки выстроенных за эти пять лет укреплений над огромной кровоточащей дырой.
— Молодые люди, будьте добры, перенесите свой эмоциональный разговор в другое место, у нас спокойное, уютное заведение, и другим посетителям некомфортно, — к нам подходит администратор.
— Да, нам уже пора, — киваю и протискиваюсь мимо Семёна.
— Уже уходим, — говорит он администраторше и кладёт на стол купюру.
Но пока я вынуждена вернуться за забытым на столе смартфоном, Радич выходит первым и ждёт меня за дверью кофейни. Пытаюсь пройти мимо Семёна, но он сжимает пальцы на моём локте.
— Я тебя не отпускал, — удерживает на месте. — Разговор мы ещё не закончили.
— Мне пора, Семён, — высвобождаю руку. — Настю нужно забрать из сада до часу.
В его глазах на мгновение проскакивает странное выражение, и я понимаю, что это реакция на имя. Я ведь впервые за весь этот болезненный разговор назвала её имя. Но реакция эта недолгая, через секунду его взгляд снова тяжелеет.
— Садись в машину, — кивает на припаркованный у самых ступней мерс. — По пути к саду и договорим.
— Семён, мы пять лет были одни, — разворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. Близко. В горле ком. Я не знаю, как мне объяснить Насте появление чужого для неё человека. — Зачем тебе это? Живи, как и жил. У меня нет ни к тебе, ни к твоей семье никаких претензий.
— Зато у меня есть претензии к тебе. Она моя дочь, Василина, ты же не думаешь, что я останусь в стороне? Тем более, что ребёнку нужна помощь.
— Это наши проблемы. Мы справимся. Тебя это не касается.
Вижу, что он начинает злиться. На скулах проступают желваки, а губы сжимаются в тонкую полоску.
— Меня касается всё, что касается вас двоих, — отрезает жёстко. — Поэтому в машину, Василина, пока я не затолкал тебя туда силой.
Выбора он мне не оставляет. Как впрочем и раньше. Есть только его решение и его мнение. Но что-то мне подсказывает, что спор прямо сейчас может вылиться мне боком. Поэтому я, наступив себе на горло, иду к машине.
13
Семён
Сидит и держится за ремень безопасности обеими руками, будто ждёт, что я сейчас открою двери тачки и вытолкну её на полном ходу.
Как она меня из своей жизни когда-то.
Зла не хватает. Зависаю моментами, как на её шее, под бледной, прозрачной кожей, бьётся жилка. Возникает желание взять и сжать эту хрупкую шею ладонями. До испуга в глазах и паники. Чтобы взмолилась о пощаде.
А ещё это желание борется с другим. Несмотря ни на что, я не могу спокойно смотреть на её губы. Приоткрытые, пухлые, немного влажные, без капли помады.
Это проклятье такое — хотеть её?
Адамовна показывает на детский сад впереди, и я паркуюсь рядом на стоянке. Василина отстёгивает ремень, но продолжает сидеть на месте и держаться за него.
— Мы летим в Москву на следующей неделе, — говорит негромко, глядя в лобовое. — В НИИ ревматологии имени Насоновой. Профессор ознакомится со случаем Насти и будет принимать решение об операции.
— Пришли мне конкретную информацию: дата, рейс, предварительный диагноз, эпикриз из уже пройденных обследований. Мне важно знать всё.
— Хорошо, — кивает, удивляя покладистостью. Задумала что-то или осознала, что сколько бы ни дёргалась, от меня не отвязаться?
Двери одного из корпусов в саду за забором открываются, и воспитатель выводит нескольких детей. Наверное, тех, кого забирают перед дневным сном. Среди них три девочки и четверо мальчиков, но я сразу узнаю Настю. Она, как и другие, бежит к павильону, но заметно прихрамывает.
Тоже отщёлкиваю ремень, намереваясь выйти из машины, но Адамовна судорожно хватает за руку.
— Пожалуйста, Семён, — смотрит, а в глазах её влага собирается. — Не так резко. Что я ей сейчас скажу? Она ведь маленькая, её неожиданная новость об отце может испугать. Дай мне время ей рассказать.
Ощущения странные. Жаром грудь обдало ещё там в аэропорту, даже раньше, чем мозг сообразил. И не отпускало все эти четыре дня. А сейчас ещё что-то добавилось. Странное — саднит, распирает, будто дышать мешает.
Но Василина права. Девочка ни сном, ни духом обо мне, ребёнка травмировать не стоит. Пусть подготовит её, пара дней ничто в сравнении с пятью годами.
— Хорошо, — отвечаю, согласившись. — У тебя два дня. И будь на связи.
— Спасибо, — она облегчённо выдыхает, а потом замолкает на несколько секунд, сжав пальцы. И уже взявшись за ручку дверцы, добавляет: — Она любит шоколадное с вафельной крошкой. Мечтает стать балериной и смотрит через день или даже чаще “Хороший динозавр”, хоть и каждый раз рыдает, когда гибнет отец главного героя. А ещё на шее за ухом у неё родинка, похожая на каплю — как у тебя.
Кажется, на последних словах у неё перехватывает горло, и Адамовна пулей вылетает из машины.
Злость на неё притихает. Кристаллизуется в груди, чтобы при малейшей капле снова вспыхнуть и задымить, травя ядовитыми испарениями. Но сейчас грудную клетку заполняет другое чувство — тоска. Печаль, которая буквально ощущается горечью на языке, когда я, сидя в машине, продолжаю наблюдать за тем, как Василина входит в ворота сада, а девочка бежит ей навстречу. Обнимает мать и что-то активно рассказывает. Василина, перекинувшись парой слов с воспитательницей, берёт малышку за руку и ведёт к выходу.
Меня в их мире нет. Неучтённая переменная. А ведь так легко бы мог вписать в эту сцену себя. Поймал бы дочь на руки, похвалил её рисунок или поделку. А потом бы мы все трое сели в машину и поехали в кафе, где Настя получила бы своё шоколадное мороженое с вафельной крошкой.
Но меня из этой картины стёрли ластиком, не спросив. Заштриховали как ненужный элемент.
Сжимаю руль, чтобы заставить себя остаться в машине и не выйти им навстречу. Бесит, что я нихера о них не знаю.
А если у Адамовны есть муж? Если моя дочка зовёт отцом другого мужика? Как они жили эти пять лет? Что делали? Кто поддерживал их, обеспечивал?
С одной стороны мне хочется наплевать на всё и сейчас же увезти этих двоих домой. К себе. Пиздюлей за эти пять лет всыпать Адамовне по полной, но никуда не отпустить.
Но… слишком дохрена этого ебучего “но”.
И с моей, и с её, вероятно, стороны.
Потому что пять лет. Пять, мать их, блядских лет!
Пять лет пропасти, незнания, отчуждения.
Как их наверстать? Возможно ли это вообще?
С кого за них спросить?
С себя. С неё. И ещё кое с кого, с кого я и начну разбор полётов.
Рядом паркуется такси, и они подходят к машине. Я с места не двигаюсь. Не могу. Пялюсь через тонированное стекло.
Девчушка невысокая, худенькая. Платьице сиреневое, сверху тонкая кофточка. В руках большая кукла. Длинные тёмные волосы заплетены в две косички, на концах белые бантики.
Как с картинки.
Дочка.
Эти четыре дня я пытался осознать, что у меня есть ребёнок. Что в мире есть маленькая девочка с моим набором хромосом, родной мне маленький человек. Это растревожило душу, разбередило.
А сейчас, когда я увидел её, пусть и через стекло машины, когда она внимательно посмотрела через стекло, хоть и видеть могла только черноту, ведь тонировка снаружи не просвечивает, в груди что-то надтреснуло и взорвалось.
Это похоже на какую-то магию. Прописанный скрытый код в компьютерной игре. Когда ты вдруг осознаёшь, что в этом мире есть настолько родной тебе человек.
Василина усаживает девочку в детское кресло на заднее сидение в такси, и они уезжают. А я набираю номер:
— Привет, мам, — говорю, когда она отвечает. — Ты занята? Я сейчас приеду. Есть разговор.
14
— Здравствуй, Семён, — мать открывает дверь и улыбается. — Рада, что ты решил повидаться, балуешь меня этим нечасто.