Страница 49 из 90
Автобус пришел, Гостя нет. Я-то знал, а он предался самоанализу: «Значит, я какой-то не такой, чего-то во мне не хватает, никому я не нужен, надо мне быть одному». И так далее. Я тучи расшуровал, дождя еще наддал. Деться ему некуда, только к бабушкам — Божьим старушкам внизу под горой. Бабе Кате сто пять лет, ее дочери бабе Дусе семьдесят первый годочек. Старушки тоже Ангелы, не из небесной рати, а земные, местные, харагеничские. К старушкам у меня особое отношение: такие они безответные, что и пошалить с ними у Лешего не поднимается рука. С бабы Кати сыном, бабы Дуси братом Василием, игрывал, он из той же избы родом, но Питером провонявший. Сей год померши, как у нас говорят. До полста дотянул, и ресурс вышел. Не взял у матери урок долголетия, из наших лесов драпанул в Питер... А мог бы еще столько же в мужиках проходить.
Беглый к бабушкам пришел, его встретили как родного; баба Катя с постели ноги спустила, вдела их в лакированные туфли на полувысоких каблуках, после войны купленные, вступила в общую беседу; скажет, помолчит... «Вася померши, — сказала баба Катя. Помолчала. — С рыбалки пришоццы, сел, говорит: “Света не вижу. Такого до си не было”. Я говорю ему: “Ты ляжь, и пройдет”. Он лег, больше ниче не сказал и помер».
Баба Дуся дала Беглому супу из пакета, яичко, огурец с грядки, бутылку водки, а больше у них нечего дать. Беглый поплакался: «Гостя встречал, а Гость не приехал». Баба Дуся и тут нашла, чем обнадежить мужика — чужого и своего в одной на всех беде: помучиться на этом свете, а и уметь порадоваться, надышать душевного тепла. Ты, говорит, поди к восьмичасовому автобусу и встретишь своего Гостя, днем-то у их там в Шугозере с одного автобуса на другой не угодишь, с ленинградского на наш. (Это моих рук дело — не угодить). А пока что ложись вон в постелю, отдыхай, а то на тебе и лица нет, умаялся.
Вечером Гость приехал, в длинной юбке, с неподъемными сумками в руках. Я пристроился на моем наблюдательном пункте, руковожу встречей. Вообще, ничто человеческое мне не свойственно, то есть ваше я воспринимаю с обратным знаком: змея человека клюнет — хорошо, записываю себе в актив; влюбленных рассорю — отлично. Вот и здесь на горе... Беглый:
— Я же тебе говорил, надень брюки.
Гость:
— Ты мне не говорил.
Беглый:
— Я же тебе говорил, возьми заплечный мешок.
Гость:
— Ты мне не говорил. И у меня мешка нет.
Беглый:
— У тебя есть резиновые сапоги? Я тебе говорил, что без резиновых сапог в здешних болотах не ходят.
Гость:
— У меня есть босоножки.
Городские интеллигентные женщины не слушают чьих-либо советов. Они готовы на самопожертвование, легко выдумывают себе героя, чтобы послужить, особенно стареющие, воспитанные на русской литературе, смолоду зачарованные примером графинь Волконской и Трубецкой. И они умеют внушить герою, что он — герой; это льстит мужчине. Но упаси Боже героя вступить с предавшейся ему интеллигентной дамой в спор, даже по пустячному поводу, например: сам русский народ устроил себе такую судьбу — то война, то пятилетка, то перестройка — или жидомасоны попутали. На каждый довод героя дама приведет три контрдовода. Выйти из спора с дамой можно двояким образом: обложить ее матом или заключить в объятия. Будучи обложена, дама устраивает герою афронт, потом они мирятся, это долго, скучно. Из спора в объятия дама переходит с энтузиазмом как победившая в споре; из объятий может тотчас вернуться к спору, на недоспоренном месте. Недолговременность, неэффективность объятий интеллигентная дама легко прощает герою, это дает ей дополнительный шанс на водительство; в споре дама неколебима.
Ну, ладно. Беглый с Гостем спускаются с горы по размытой дождями глине.
Гость:
— Я только сейчас поняла, что это действительно у черта на куличках. (Местами я идентифицирую себя с чертом; «у черта на куличках» — это у меня).
Беглый:
— Я же тебе показывал по карте, говорил, сколько ехать.
Гость:
— Я что-то не помню. Ты, может быть, кому-нибудь другому говорил.
У старушек переобули Гостя в бабы Дусины резиновые полусапожки. Привезенные Гостем гостинцы сложили в мешок Беглого, поспорили: «Дай, это я понесу». — «Нет, я». Пошли, а дело к ночи. Я обрушил на них всю силу нашего северного дождя, с пронизывающим северо-восточным ветром, с непроглядной тьмою — не видно ни зги, — с ревом, стенаньем древесных вершин. По тропе из Харагеничей на Озеро мало кто ходит, тропа чуть заметна, сшагнешь с нее — и поминай как звали: на все стороны тайга, ветровал, урманы, трясины; тропа — наша Лешева. Раз, помню, по ней шел сын Полковника, с нашего Берега дачника, — с ирландским сеттером, а у меня как раз была на подхвате медведица с двумя медвежатами, мой кадр... Я ей подшепнул: «Пугни дурня с собакой, напомни, кто здесь хозяин, а то совсем распустились». Медведица из малинника высунулась, медвежата выкатились на тропу... Сеттерок хвост поджал, не помня себя припустил, весь ельник обдристал. Молодой человек на елку пулей взлетел. Насилу слез наземь.
Тропа ночью втрое длиннее, чем днем, да еще посередке болото зыбается, сапоги бабы Дуси с ног Гостя сдергивает. Сели бы перекурить, а спички у Гостя из города не взяты, у Беглого кончились — моя мелкая пакость. Ближе к Озеру, когда у бедолаг явилась надежда, что все худое позади: уже большой водой запахло, просвет открылся, — тут-то я их окончательно закружил в прибрежной чапыге, в непереходимых падях. Беглый из последних силенок выбился, Гость в мокром подоле запутался, чуть не плачет — и костра нечем зажечь. Не то чтобы я пожалел, нет... Задумано у меня было на эту ночь еще порядочно темных делишек. Надоумил Беглого, куда идти, как вернуть пошатнувшуюся было веру в него его заскучавшей спутнице. У самого Озера не удержался, поводил маленько и так запутанного мужика: в каком кусту лодка, в каком весло. Бедняга разахался: «Ах, угнали, ах унесли…». Ну ладно, я отключился.
На небе светила стали на свои места, как должно быть в августовскую ночь у нас в Озерном крае. Заструилась, запереливалась лунными бликами вода под лодкой. «Господи, — вздохнул Гость, — ради такой минуты стоит жизнь прожить». Беглый вошел в роль кормчего в любовной лодке, рассуропился. В избе затопил печь. Гость изливал елей на одичалую в пустынничестве душу моего подопечного: «Ах, какое чудо! какая изба! как играет огонь, как греет! неужели это возможно?! это правда?! это не сон?!»
Глядя на языки огня в печи, без другого света в избе, куря сигарету за сигаретой, Гость замурлычил стихами:
Не то, что мните вы, природа;
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
Мысль Тютчева верная, и пантеизм его мы ценим, но языком природы, нашим, Лешевым, лучше владели Есенин с Клюевым — к их гибели мы, сельские Лешие, непричастны. Мы в них вселяли русский дух бунтарства, а их казнили... сами знаете, кто...
Это так, к слову... «Я вступаю в должность…». Чьи слова? по какому случаю, вспомнили? Чуть позже их скажет, перехваченным голосом, во всеуслышание некто... Опять же без моего участия; там подстрекали вельзевулы другого ведомства. Как любят у нас говорить: я бы действовал иначе. Я — Леший, князь мрака, могу омрачить округу, момент бытия или чью-нибудь отдельно взятую душу. И я знаю наперед, что из чего получится. Иногда подсказываю прорицателям — их нынче пруд пруди; из десяти моих обещаний, глядишь, одно и сбудется; им этого хватает с лихвой и с наваром. Обманутые безответны; обманщиков я поощряю: пусть несут мою кривду в массы, распространяют слухи, сеют смуту в душах. Это — мое ремесло.
А в избе на горушке садятся к столу; есть, что выпить, чем закусить, тепло, приютно, того гляди подступит блаженство, праздник... Испортить праздник — это мне раз плюнуть. Даже и вмешиваться не надо: хозяин избы за день уволохался, издергался так, что в нем прорезались все хвори, отшибло аппетит к самой лакомой снеди и выпивке. Испеченный ему пирог с яблоками, как яичко ко Христову дню, вынесли на холод в сени. Я свистнул здешнюю одичавшую собаку (моя цель: чтобы все одичали); утром пирога как не бывало. Но до утра еще порядочно ночи. Сидят у накрытого стола двое одиноких людей, для чего-то нужных друг другу, а праздника нет: поздно, все миновало, у каждого за плечами изжитая жизнь; их жизни врозь утекли. Сошлись на мгновение, чтобы опять разминуться, кануть во мрак; чего другого, а мрака у нас хватает. Ночь непроглядна, изба чужая, с накопленным по углам, закутам чужим непробудным горем. Двое молчат, ибо каждое изреченное слово заведомо ложно — перед угрюмым молчанием моего Лешева царства.