Страница 48 из 90
Но это так, к слову, вообще, критиканство — не моя стихия, равно и политика, экономика (я и во всем этом как рыба в воде). Ловлю в сеть доверчивую душу, плету узор мелких пакостей, отворяю дверь из света во мрак. Из мрака на свет выводят стадо — и отбившегося от стада, заблудшего — Ангелы-хранители, наши извечные сменщики-напарники. Леший — режиссер повседневных неприятностей, несмертельных оказий, продюсер гадких снов.
В моей деревне на Горе (то есть мои — все деревни; я вездесущий, но однажды выберешь по душе горушку с хорошим обзором и приживешься) каждое лето обитает одинокий, потертый жизнью, но не изработавшийся, не знавший мужичьей работы мужчина в годах — писатель, без успеха-достатка, с нерастраченным телячьим восторгом в душе и с жестокой бессонницей, тоской. Я зову его Беглым: сбежит от своих городских заморочек, очухается — и давай нанизывать слова, как грибы на бечевку. Набегается в наших лесах, намашется косой, веслом, удочкой — впадает в экзальтацию: ах, какое озеро! какое небо! какая щука! какие птички! ах, как я нравлюсь себе, нравственно чистый, физически отощалый! Тогда я насылаю на него жуткий сон с подспудной укоризной, мрачным прогнозом, ну и, конечно, с женской плотью — соблазном, чтобы не забывался, напомнить, кто ты есть, грешная тварь...
Да, так вот, я не договорил о женщинах... У мужиков проще: одни на виду, другие без виду. Кто дурак, кто умный, разобраться трудно. Иной дурак дюжину умных одурачит, чтобы быть на виду. Мы дуракам помогаем, пусть дурачат, получается театр абсурда — наше ремесло. Какой-нибудь лаборантик из захолустья, с комплексом неполноценности, вдруг выдвигает совершенно дурацкую программу скорого благоденствия для всех. Чем нахальнее врет, тем охотнее уши развешивают. И — прямиком в дамки: в народные депутаты, а там хотя бы и в президенты, куда угодно, лишь бы наверх. Был мужик совсем завалящий и вдруг оказался на виду, и у него сторонники, рейтинг. Сидит, мучается, что бы такое выкинуть, чтобы не унырнуть обратно на дно. Умишка-то кот наплакал, вот мы ему и подсказываем: поди туда, не знаю куда, сделай то, не знаю что...
Женщины делятся на красивых и некрасивых. Красивые соблазняют, тут нам только раскручивай интригу. И они ненасытны: за красоту им подай все блага, лучших мужиков мира. Красавицы живут под вечным страхом продешевить; после климакса становятся индуистками, вегетарианками. Некрасивые мстят: ушедшему возлюбленному, бросившему мужу — всем, не заметившим их достоинств, не оценившим душевную тонкость, верность и все прочее. Мстящие некрасивые женщины беспощадны, им бы только разрушить, а мы подстрекаем. Да вот посмотрите телевизор, обратите внимание на рот говорящей с экрана политизированной дурнушки: ротик жабий, уголки опущены, уста отверзаются для изречений неискупимой женской обиды на всех и вся. Я как-то смотрел у Ивана с Марьей, за Озером, в Усть-Капше: ближе негде смотреть (меня никто не видел, я вхожу в жилище через трубу, могу поместиться хотя бы на абажуре), даже мне тошно стало; не удержался, толкнул их собаку Риту под машину — единственную на краю деревни собаку под единственную за день машину... Женщина обращается к миллионам, но, можете не сомневаться, ее горячность адресована бывшему мужу: вот видишь, ты меня бросил, а я вон где, я вам еще устрою!
Говорят, Октябрьская революция подорвана устои. Не без того, но мы-то знаем, что устои подорвала эмансипированная, выведенная из-под власти мужика баба. В этом — отдаленный, никак не учтенный, фатальный итог катаклизма. Большевики впрягли бабу в общее тягло, избавили от главного, что ей назначено Спасителем: быть нестроптивой хранительницей очага. На Западе то же и без катаклизма, только не так заметно: нуждишка не подпирает, богаче живут. Мы подвох раздуваем, наших рук дело, от Вельзевула до участкового Лешего.
Простите, напомню азы: человечество изначально делится на мужчин и женщин, а потом уже на белых и красных (черных, желтых, коричневых, голубых), бедных и богатых, левых и правых, демократов и партократов и так далее до бесконечности. Как-то мы забываем... Я-то помню, а вот вы, господа, уронили из памяти, что было вначале... мне не по чину цитировать Священное писание, но в природе нет равного Ему первоисточника. С чего началось? «И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену и привел ее к человеку. И сказал человек: вот это кость от кости моей и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа».
Революция разрушает систему, сверху или снизу; это можно поправить, перелицевать или сшить заново, как костюм по моде, но если в семье политическое несогласие у мужа с женой, — пиши пропало. Человеческий род можно извести водородной бомбой, одним нажатием кнопки. Но вас, дураков, как вы называете себя — хомо сапиенс, постепенно уменьшится численность до мизера и без бомбы (пусть в одной отдельно взятой стране), если эмансипированная женщина не захочет, допустим, рожать. Разрушится не система, не строй, а ячейка, та ямка, в которую рыба выметывает икру. Вскрыть последнюю ямку — и вид исчезнет.
Эмансипированная женщина (красавиц эмансипирует сама красота — и закабаляет) не выносит авторитета, какой бы то ни было мужской власти над собой. Свергают кумира, чтобы тотчас возвести нового и опять свалить, и этому нет предела.
Только прошу не принимать мой докторальный тон за чистую монету: я не публицист, не политолог, не феминолог (не знаю, есть ли наука феминология, за всем не уследишь); я — Леший, у меня своя точка. Я касаюсь женского вопроса (феминология), поскольку его курирую, но я же мужчина, могу и подняться над этим делом. Внутрь залезать — фи, как скучно! Как феминистическое движение или роман Набокова «Лолита»: о половой связи без полов, на нулевом градусе секса.
Кто иногда касался главного в женском вопросе, так это Хемингуэй. Бывает, я перечитываю рассказ «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера», там сказано почти все, хотя в финале есть недоговоренность: женщина, мемсаиб, Марго стреляет в голову буйвола, напавшего на ее мужа Фрэнсиса Макомбера, но попадает в голову мужа. Во что метила мемсаиб? Хемингуэй не договаривает, но в сюжете рассказа прослеживаются фазы рокового противостояния мужа и внутренне эмансипированной от него жены. Фрэнсис Макомбер напустил в штаны перед раненым львом; Марго запрезирала его, ночью демонстративно ушла от мужа в постель к наемному охотнику — поводырю. Не совсем ушла: у мужа сила денег; Марго знает, что удержит его при себе — красотой. Презрение возвышает ее над мужем. Однако охота продолжается, Фрэнсис берет себя в руки, азартом отваги перемогает пережитой позор, обретает в себе мужчину, не только в отношении к львам и буйволам, но и во внезапном, видимо, зафиксированном в сознании нравственном возвышении над женой, в брезгливости к ней за измену. Марго тотчас улавливает эту, никак не устраивающую ее, перемену в супружеской субординации. И — выстрел в финале...
Но вернемся к нашим баранам, на наши горушки над Озером, в наши боры, болотистые пади, населенные нечистью. В то лето, собственно, в конце лета, во второй половине августа, я пристально приглядывал за обитающим в деревне писателем, как я зову его, Беглым. Он то в лес, то по дрова, то стучит на машинке, а я его покружу, сподоблю по ноге топором тяпнуть, холодным дождем до нитки вымочу. Местных я редко трогаю: они знают, как от нас, нечистой силы, откреститься, как нас задобрить, и души у них простые, без потайных карманов.
В то утро Беглый сильно заволновался, сбегал на Озеро, выстирал простыню с наволочкой, разложил на копне сушиться, а я дождя напустил. Он дождь переждал, колья воткнул, шнур натянул, все развесил, а я ветром повалил... Ладно, поигрались... Беглый сел в лодку, до мыса доплыл, а уж там, на мысу, я дунул ему вмордотык. Он: «Ах, мать-перемать, шелоник на море разбойник…». Попурхался, а против ветра скоро не выгребешь, к автобусу в Харагеничах не успеть, да и ослабел Беглый на рыбках-грибках-ягодках. Подхватился посуху идти, лодку в куст засунул, весло в другой куст. Побежал по тропе сам не свой, как заяц весенний в брачном периоде. Уже деревня ему видна, над нею гора с автобусной остановкой. Тут я тучу из-за горы выдул, дождем на него ливанул. На гору он взошел, на ветру дрожит, как осиновый лист, переживает. Мне-то слышно, что он про себя думает: «Лучше бы плавал по Озеру, рыбачил, в лес сбегал, пережил бы день жизни наедине с собой, писал мои вирши. Леший попутал меня Гостя позвать, ноги ломать, на дожде мокнуть. Да вдруг не приедет? И хорошо бы..». Эмоциональная натура: и хочется и колется.