Страница 19 из 41
– Отец Энтон? – прошептал я.
Он не пошевелился и не повернулся, но голос произнес:
– Да?
Я крепче сжал подсвечник. Он прозвучал, как голос отца Энтона, но, с другой стороны, это был не его голос. В нем было что-то сухое и злобное от того голоса, который я слышал наверху. Я подошел еще немного ближе к кровати и попытался перегнуться, чтобы увидеть лицо отца Энтона.
– Отец Энтон? Это вы?
Секундная пауза. Потом он выпрямился в кровати, как будто его тело подтянули вверх веревками, и повернул ко мне лицо; глаза его слезились, волосы были всклокоченными.
– Что такое? Зачем вы меня разбудили? – произнес он тем же неестественным голосом.
Я чувствовал, что было что-то странно и пугающе неправильное. Священник сидел там, в своей белой ночной рубашке, так, как будто его не поддерживала ни гравитация, ни вообще что-то. И в его манере было тоже что-то необычное: отчасти она была мягкой, а отчасти враждебной. В нем не было ничего от того рассеянного, старого священника. Он казался странно сдержанным; и его глаза изучали меня так, будто за ними был кто-то еще, смотревший сквозь них.
Я сделал несколько шагов назад.
– Я думаю, что, наверное, я ошибся, – сказал я. – Просто плохой сон, вот и все.
– Вы испуганы, – сказал он. – Я могу сказать, что вы испуганы. Так почему же?
– Все в порядке, – ответил я ему. – Я полагаю, что просто недостаточно поспал. Теперь я пойду прямо наверх и буду…
– Вам нет надобности идти. Вы не хотите поговорить? Согласитесь, что в это время ночи чувствуешь себя крайне одиноко.
Лицо отца Энтона было сурово бледным, а челюсть, когда он говорил, ходила вверх и вниз с такими же механическими движениями, как у куклы чревовещателя. Он напоминал актеров в плохо дублированном кино.
– Ну, да, – сказал я. – Но я бы действительно предпочел идти. Тем не менее, спасибо.
Отец Энтон поднял руку.
– Вы не должны уходить. – Он с трудом повернул голову и посмотрел на дверь. Она повернулась на своих петлях и мягко закрылась, – сама по себе.
Я поднял подсвечник.
– Ну, послушайте, – пожурил отец Энтон. – Нет надобности быть агрессивным. Вы понимаете, мы можем быть друзьями. Мы можем помочь друг другу.
– Вы вовсе не отец Энтон, – промолвил я тихо.
Отец Энтон неожиданно засмеялся, отбросив голову назад так, что напугал меня.
– Конечно же, я отец Энтон. На кого же я еще похож?
– Я не знаю. Но вы не отец Энтон. Теперь стойте на месте, потому что я прямо сейчас отсюда уматываю, и не пытайтесь меня задержать.
– Зачем мне вас задерживать? – сказал отец Энтон. – Вы добрый человек и справедливый. Вы помогли мне освободиться, так что теперь я собираюсь помочь вам.
Я трясся, как человек с пневмонией. Я продолжал держать над головой подсвечник, пятясь назад, к двери.
– Только не подходи, – предупредил я.
Отец Энтон неуклюже и равнодушно пожал плечами.
– Вы не должны меня неправильно понять, monsieur.
– Я совершенно правильно тебя понимаю. Я не знаю, что ты есть и что ты хочешь сделать, но не подходи.
Глаза старого священника блестели.
– Понимаете, если мы не найдем двенадцать других, у нас будут ужасные трудности.
– Двенадцать других чего?
– Двенадцать других братьев. Вы знаете, что нас тринадцать. Я говорил вам это. Нас тринадцать. Мы так долго были разделены, и теперь мы снова должны быть вместе.
Почти не поднимая ног, я продолжал пятиться назад.
– Вы не знаете, где они есть? – спросил я его.
Отец Энтон покачивался. Потом он как-то чудно поднял глаза и сказал:
– Они были спрятаны. Их зашили и запечатали, точно как раньше. Я был единственным, который остался. Теперь вы должны помочь мне найти их. Вы и девчонка, вместе. Нам нужна девчонка.
Я напряженно покачал головой.
– Я не собираюсь помогать вам искать или делать что-то. Я ухожу отсюда прямо сейчас, чтобы найти какую-нибудь помощь.
Отец Энтон поднял рывком из под одеяла одну ногу, затем другую. Он нетвердо встал, руки его болтались по бокам. Он ухмылялся. Мне показалось, что на мгновение ока я увидел, как из его рта выскочил тонкий, черный язык, – язык, раздвоенный так же, как и у пресмыкающихся, – но затем он так же быстро метнулся обратно, и я не был уверен, было ли это иллюзией или нет.
– Мы должны будем найти в Англии его преподобие Тейлора, – сказал отец Энтон мягким, шепелявым голосом. – Потом мы должны будем узнать, где американцы спрятали остальных. Мой господин, Адрамелек, будет глубоко благодарен, могу вас заверить. Он наградит вас, monsieur, – так, как никто из людей на земле прежде не был награжден. Вы будете богаты, как вам и не снилось. Вы будете сильны, как тысячи людей. Вы сможете провести годы, доставляя себе удовольствие лучшей пищей и великолепнейшим вином. И вы сможете заниматься любовью с любой женщиной, любым мужчиной, любым животным по вашему выбору, и ваша потенция будет не ограниченной.
Я не знал, что мне говорить или делать. Казалось, что отец Энтон был полностью заменен. Но был ли он действительно одержим или у него был бред? Может быть он принял слишком много сердечных таблеток или слишком много выпил перед сном. Я смотрел на этого пожилого, трясущегося священника, в его длинной, белой ночной рубашке, и едва ли мог поверить, что говорю с дьяволом.
Отец Энтон, покачиваясь, сделал один шаг по направлению ко мне. Я отступил еще дальше.
– Отец Энтон, – сказал я, – вы больны. Почему бы вам на минутку не прилечь, – я бы сходил за доктором.
– Болен? – зашипел он. – Я не болен. Я свободен.
– Не приближайтесь, пожалуйста, – попросил я. – Мне придется вас ударить, если вы подойдете еще ближе, а я не хочу этого делать.
– Вы меня забавляете, – прошептал священник. – Но со мной это никогда долго не продолжается. Отец Энтон меня не забавлял. К счастью, он был слаб. Человек, верующий в нас, всегда более восприимчив, чем тот, кто не верит.
– Вы захватили отца Энтона? Вы овладели им?
– Можно сказать и так, – да.
– Что это значит?
Отец Энтон приблизился ко мне еще на шаг.
– В одержимости больше физического, нежели умственного. Я владею отцом Энтоном, потому что я внутри него.
Я похолодел от дурного предчувствия.
– Я не понимаю вас. Что вы имеете в виду: вы внутри отца Энтона?
Священник в белом неуклюже приближался ко мне. Лицо его было лишено всякого выражения, и если бы не темные проницательные глаза, можно было бы подумать, что оно принадлежит трупу.
– Человек, как и демон, – это механический прибор, – произнес он голосом, который еще меньше походил на голос отца Энтона и был очень сильно похож на тот, что я слышал в танке, и я знал – несмотря на все, что я пытался сделать, чтобы убедить себя в обратном, – что это дьявол, которого мы пытались заточить в подвале, приспешник Ардамелека, принесший однажды бедствие и горе в Руан.
Я ничего не сказал. Я предполагал, что находился теперь в пяти-шести шагах от двери. Старый священник как деревянный продолжал идти ко мне.
– Изнутри я могу манипулировать его руками и ногами, как марионеткой, – сказал дьявол. Я могу смотреть сквозь его глаза и дышать через его ноздри. Здесь, внутри, надежный дом, monsieur. Теплый, кровяной и уже приятно пахнет разложением. Я могу даже соблазнить эту старую, иссохшую домохозяйку его обвисшим пенисом!
Со все возраставшим страхом, я, не отводя глаз, следил за священником.
– Вы лжете? – спросил я, зная, что это не так. – Боже мой, если вы лжете…
– Ваш Бог вам не поможет. Он не помог и отцу Энтону.
– Ну, а где же отец Энтон? – спросил я настойчиво. – Что вы с ним сделали?
Негнущаяся фигура подошла так близко, что я мог прикоснуться к ней вытянутой рукой.
– Вы почти на нем стоите, – произнес он тем грубым, гортанным голосом.
Сперва я не хотел отрывать глаз от священника; но затем бросил быстрый взгляд вниз, за спину: это зрелище заставило напрячься и перевернуться мой желудок. На полу, возле комода, растянувшись бледными, слизистыми веревками, покрытыми комками темно-красных почек, голубоватыми лепешками печени, лежали внутренности отца Энтона. Дьявол распотрошил его и забрался в его опустевшее тело, как какой-то ужасный тип паразита.