Страница 13 из 41
Я постучал по башне и сказал:
– Есть там кто-нибудь? Есть кто-нибудь внутри?
Никакого ответа. Только гулкое эхо моего осторожного стука.
Я вытер холодный пот со своего лба. Мадлен, волосы которой были плотно посыпаны хлопьями снега, попыталась ободрить меня своей улыбкой.
– Ну, – сказал я, – все в порядке.
Широкой стальной стамеской и принялся колотить по всей окружности башенного люка, местами разрушая грубый сварной шов, но большей частью просто оставляя зазубрины на ржавой бронированной обшивке. Я совершал свой седьмой круг, когда лезвие стамески, в месте, где металл глубоко проржавел, прошло насквозь, сделав дыру размером в десятицентовик.
Даже на леденящем холоде, даже в плотной снежной завесе мы смогли услышать отвратительный свист воздуха, вырвавшегося из танка, и ощутить кислое зловоние, запах, о котором я не помнил, чтобы что-нибудь когда-нибудь так пахло. В нем было что-то от запаха тухлой пищи, заставлявшего болезненно переворачиваться желудок, и что-то от смрада, напомнившего мне жилища рептилий в зоопарках. Я не смог справиться с рвотным позывом, и крепкое красное вино мадам Сори снова наполнило мой рот. Мадлен отвернулась и пробормотала: «Mon Dieu!»[25]
Я попытался сохранить спокойствие и повернулся к отцу Энтону.
– Я пробил дырку, отец, – сказал я. – Оттуда чертовски омерзительно пахнет.
Отец Энтон перекрестился.
– Это дух Ваала, – произнес он. Лицо его было серым от холода. Затем он поднял распятие еще выше и сказал:
– Я заклинаю именем Люцифера, Вельзевула, Сатаны, Яконила, их силой и твоим перед ними преклонением, чтобы мучился и страдал этот непокорный демон, пока не явится предо мной и не подчинится моей воле и приказам, что бы я ни повелел и ни приказал делать. Фьят, фьят, фьят. Аминь.
– Ден, мы смогли бы запечатать его снова. Еще есть время.
Я посмотрел на крошечное отверстие, из которого все еще вырывался загрязненный воздух.
– И сколько пройдет времени, прежде чем он выйдет на свободу и последует за нами? Эта штука убила твою мать, Мадлен. Если ты действительно в это веришь, мы должны навсегда от этого освободиться.
– Ты в это веришь? – спросила она меня; глаза ее были широко раскрыты.
– Я не знаю. Просто я хочу выяснить, что тут внутри. Я хочу выяснить, что могло заставить человека блевать червями.
Я облизнул губы и снова поднял молоток. И я снова и снова молотил по башне, пока дырка не достигла размеров двадцатипятипенсовика, и, наконец, бронированная обшивка не начала отскакивать лепестками черной ржавчины. За двадцать минут я отбил весь металл вокруг петлей люка, и получилось отверстие размером с большую сковородку.
Отец Энтон, все еще терпеливо ожидавший, стоя под снегом, спросил:
– Можно что-нибудь разглядеть, monsieur?
Я всмотрелся в черные внутренности танка.
– Пока ничего.
Достав из сумки лапу, я взобрался на верхушку башни и вставил ее в отверстие. Потом отклонился назад и начал приподнимать сам люк, как будто открывая консервным ножом упрямую банку с томатами. Наконец сварка не выдержала и люк открылся. Я запыхался и мне было жарко, даже несмотря на минусовую температуру, державшуюся в тот мрачный день. Но работа наконец была сделана.
– Дай мне фонарь, – сказал я Мадлен.
С бледным лицом она передала мне фонарь. Я включил его и направил луч в чрево «Шермана». Я увидел откидывающееся сиденье командира экипажа, казенную часть пушки и место наводчика. Я кинул луч в сторону – и тогда я увидел это. Черный мешок, пыльный и заплесневевший, сшитый, как почтовый или как саван. Он не был очень большим – может быть размером с ребенка или с мешок удобрения. Он лежал возле стенки танка, как будто бы упал там.
Мадлен прикоснулась к моему плечу.
– Что там? – прошептала она испуганным голосом. – Что ты видишь?
Я выпрямился.
– Не знаю. Что-то вроде черного мешка. Я думаю, мне нужно спуститься вниз и поднять его наружу.
– Monsieur! – крикнул отец Энтон. – Не спускайтесь внутрь!
Я еще раз посмотрел на мешок.
– Это единственный способ. Иначе мы его оттуда никогда не вытащим.
Мне меньше всего на свете хотелось лезть в этот танк и трогать этот мешок, но я знал, что если бы мы попытались зацепить его лапой, то, вероятно, порвали бы материю. Он выглядел очень старым и гнилым: ему было больше тридцати лет, возможно больше ста. Одна прореха – и все вывалится.
Пока Мадлен держала покрытую зазубринами крышку люка, я вскарабкался на башню и опустил ноги внутрь. Хотя мои ноги совершенно окоченели, я почувствовал странное пощипывание, словно кто-то кусал их.
– Я всегда хотел увидеть, как танк выглядит изнутри, – произнес я сиплым голосом и опустился в холодные и затхлые внутренности машины.
Танки своим ограниченным пространством действуют достаточно угнетающе даже тогда, когда они обогреты, освещены и не одержимы мешками с нечистой силой. Когда же я очутился в этой тесноте и в этом неудобстве, имея с собой в компании лишь один фонарь, ударяясь о всякие колеса и оборудование, я почувствовал, как на меня нахлынула волна страха и удушья; и единственное, чего я хотел в тот момент, – выбраться наружу.
Я сделал глубокий вдох. Ужасно мерзкий запах все еще сохранялся, но был не таким интенсивным. Подняв голову, я увидел в открытом люке лицо Мадлен.
– Ты уже трогал его? – произнесла она нервным голосом.
Я направил фонарь на мешок: что-то там было, – что-то или кто-то. Так близко его материя выглядела еще древнее, чем я представлял. Оно могло с успехом быть куском гобелена Байо или средневековым саваном.
Я протянул руку и прикоснулся к нему: материал был слабым от старости. Мои пальцы пробежались по поверхности мешка и ощутили различные бугорки и острые выступы, словно это был мешок с костями, старый, обветшавший мешок с костями.
Я кашлянул и сказал Мадлен:
– Я хочу попытаться поднять его к тебе. Как думаешь, ты сможешь его принять?
Она кивнула.
– Давай быстрей. Отец Энтон выглядит совсем замерзшим.
– Я постараюсь.
Я пристроил фонарь к воздуховоду так, что он светил поперек башни, и присел рядом с мешком. Некоторое время я собирал всю свою силу воли, но, в конце концов, обвив руками старую ткань, приподнял его эдак на фут. Мешок перекосился, и то, что в нем было, перевалилось на одну сторону с тихим постукиванием. Но ткань не порвалась, и я получил возможность, поудобней взявшись, поднять его целиком к Мадлен. Она нагнулась и схватилась за его верхушку.
– Хорошо, – сказал я. – Поднимай.
На одно мгновение – на одно ужасное мгновение, – когда Мадлен приняла на себя вес и потащила вверх, я почувствовал, как мешок изогнулся, словно внутри было что-то живое. Возможно это пошевелились кости, возможно в этом было повинно мое собственное возбужденное воображение, но я так резко отдернул руки, как будто мешок был объят пламенем.
Мадлен ахнула.
– Что это? Что произошло?
– Давай быстро этот мешок отсюда, – заорал я. – Быстро!
Она потянула его вверх, но он зацепился за иззубренный металл вокруг выломанного люка. Прошло несколько секунд, прежде чем она, крутанув мешок, сумела освободить его, и я услышал, как он грохнулся на корпус танка. Схватив фонарь, я выкарабкался из танка; никогда больше я не был так счастлив, увидев снег и печальное, темное небо, как в тот момент.
Держа перед собой распятие и библию, отец Энтон приближался к тому месту, где лежал черный мешок; глаза его были прикованы к нашей необычной находке и напоминали глаза человека, ставшего, наконец, очевидцем того, что жена наставляла ему рога.
– Enfin, le diable, – сказал он.[26]
Я попробовал мешок ногой.
– Это все, что там было. Кажется, что он набит костями.
Отец Энтон ни на мгновение не отрывал глаз от мешка.
25
Боже мой (фр.)
26
Наконец, дьявол (фр.)