Страница 77 из 98
Это был новый сезон моей жизни. Совершенно новая Мира. Я по-прежнему вела себя эгоистично, чаще, чем мне хотелось бы. Но что-то в постоянстве моего дома с Шесть успокоило меня. Я не могла припомнить, чтобы раньше я знала, что такое постоянство.
Шесть схватил мою тарелку, прежде чем я успела остановить его, и нагрузил ее всем, что было на столе.
— Мира, что ты делала на День благодарения, когда росла?
Я повернулась к Элейн, мои мысли вихрем кружились в голове. День благодарения всегда был для меня просто очередным днем: пренебрежение со стороны мамы, консервированные бобы или тунец. Когда я повзрослела, этот день по-прежнему был просто еще одним днем, но то, как я его отмечала, изменилось: выпивка и курево, и, возможно, кража таблеток у дилера, с которым я недавно подружилась. Я могла пойти в закусочную на углу, чтобы съесть хренову тучу пирогов после захода солнца, потому что в это время там всегда были скидки.
Но я не могла рассказать ей обо всем этом. Или могла. Но я не хотела.
— Обычно я ела много пирогов.
Элейн тепло улыбнулась и взяла свой газированный сок. Она никак не прокомментировала смену виски на что-то более приличное.
— У тебя есть друзья? Семья?
Я повторила ее действия с соком, взяв его и сделав более осторожный глоток, чем раньше.
— Нет. Хотя Салли делает действительно потрясающий пирог с банановым кремом.
— Салли?
— В закусочной, ее владелица. Ее зовут Салли. — Я сделала еще глоток сока, чувствуя себя гребаной самозванкой за то, что ела всю эту домашнюю еду, когда вполне хватило бы еды из закусочной со скидкой или еды на вынос, которую мы с Шесть обычно предпочитали.
— О, я просто обожаю пироги.
— Ну… — Я посмотрела на Шесть, чувствуя, что монополизирую разговор. — На самом деле я испекла четыре пирога.
Ее брови нахмурились так, как это всегда делал Шесть.
— Четыре пирога? Где они?
— В мусорном ведре. — Одна из гребаных корочек была довольно хороша. — Я все еще учусь, — извиняюще объяснила я. Я так старалась быть нормальной — делала эти чертовы пироги. Но дома они оказывались в мусорном ведре, серединка была жидкой, а внешняя сторона твердой. Кажется, Брук сказала мне, что это означает, что духовка была слишком горячей, но я следовала этим чертовым указаниям и в итоге получила суп вместо пирога.
— О, я никогда не любила печь. — Она помахала руками в воздухе. — Мои таланты никогда не проявлялись на кухне.
Она пыталась успокоить меня.
— Я пытаюсь. — Так много всего. Это не сводило меня с ума — пока нет, — но новый сезон во мне начал понемногу ослабевать. Мне все еще было неспокойно. Это было самое долгое время, когда я была трезва, и ничто не могло заглушить тяжелый шум, который все еще часто окружал меня. Впервые в жизни я думала о будущем и о том, что оно принесет. Обычно у меня было время только на завтрашний день. Но уже два года завтрашний день оставался относительно одинаковым, рутинным. И эта рутина была мне как свитер на два размера меньше. Я не знала, каким будет следующий сезон, ведь это был самый долгий период, когда я как взрослый человек не лежала в больнице и не зависела от матери.
— Итак, ты испекла четыре пирога, — продолжала Элейн.
— А Шесть принес тот, что покачивается. — Я показала ему большой палец и откинулась назад, когда он поставил передо мной полную тарелку. Индейка, подливка, картофельное пюре, булочки, стручковая фасоль, клюквенный соус, запеченный сладкий картофель и немного салата из брокколи.
— Тут слишком много еды, — сказала я, изумленно глядя на него.
— Ты любишь поесть, — Шесть подтолкнул меня локтем, что напомнило мне о том, что я сказала ему, когда он впервые приготовил мне завтрак.
— Ты сказала, что у тебя нет здесь семьи, Мира?
Я вытерла рот салфеткой и уронила ее на колени. Всякий раз, когда я навещала Элейн в прошлом, мы говорили о живописи и о Сухом Пробеге — она никогда не была там, но была очарована этой идеей. Но, возможно, в праздниках было что-то такое, что заставляло людей говорить о тех, кто их устроил.
— Единственная моя семья — это мама, но мы не очень-то общаемся.
— Почему?
Я бросила короткий взгляд на Шесть, который пристально смотрел на меня, явно желая узнать больше о моей маме. Он знал мелкие вещи, обрывки разговоров. Но моя мама внушала мне только жестокость, и я пыталась забыть об этом.
— Мы не должны говорить о ней, — сказал Шесть тихо, но достаточно громко, чтобы его мама услышала.
Элейн выглядела удивленной и открыла рот, чтобы что-то сказать, но, желая избавить ее от чувства вины за то, что она заговорила об этом, я сказала:
— У моей мамы биполярное расстройство. — Я подумала, что это объяснит все настолько, что Элейн успокоится. Для некоторых людей психические заболевания были трудной вещью для понимания, особенно тот факт, что кому-то может понадобиться лекарство для мозга, как другому может понадобиться лекарство для сердца.
Шесть сменил тему, спросив ее об электричестве в подвале, которое нужно было переделать. Они стали обсуждать этот вопрос, решая, когда в соответствии с графиком Шесть можно прийти и посмотреть на это.
То, как они разговаривали, напомнило мне об одном из многих Дней благодарения, которые я провела с мамой. Насколько разной была наша с ней картина.
— Ma! — крикнула я из гостиной. Я лежала на животе, лицом к телевизору. Изображение было зернистым, поэтому я несколько раз ударила по нему сбоку, надеясь, что оно выровняется.
Когда она не ответила, я позвала ее снова.
По-прежнему ничего.
Вздохнув, я встала с пола и поплелась по коридору к ее спальне, босыми ногами подбирая ворс и шерсть маминых кошек. Я постучала в ее дверь, но не дождалась ответа.
Толкнув дверь, я увидела сначала маму, лежащую на кровати в одной футболке. Ее лицо было закрыто подушкой, одна рука свисала с кровати. Я осторожно подошла к ней и увидела, что ее тумбочка завалена вещами, которые, как я знала, были запрещены. Я взяла бутылочку с рецептом и прочитала название. Это был рецепт не моей мамы.
Я посмотрела вниз на ее руку и только тогда увидела в ней иглу. Мгновенно паника схватила меня за горло.
— Мама? — Я дотронулась до ее груди, но я так сильно дрожала, что не чувствовала ничего за пределами собственного тела. Мои глаза блуждали по ее коже, видя полдюжины красных волдырей на ее руке, один из которых был размером с четвертак.
— Мама! — повторила я, на этот раз тряся ее, пока ее рука вяло не поднялась и не стянула подушку с ее лица.
Моргая снова и снова, она уставилась на меня.
— Какого хрена, Мира?
Она была в порядке. Мое сердце пронеслось галопом в груди, прежде чем медленно успокоиться.
— Ты не двигалась, — сказала я. — И твоя рука… — Я указала на волдыри.
Она повернула голову и подняла руку, отгоняя сон.
— Это всего лишь несколько волдырей, Иисус. Смирись с этим. — Ее рука упала обратно на кровать, сбив пачку сигарет и зажигалку.
Я смотрела, как она ищет пачку и зажигалку, пока она не прикурила одну трясущимися руками. После первой затяжки она закрыла глаза.
Один глаз открылся и уставился на меня.
— Что? Ты думала, что у меня передозировка или что-то в этом роде? — Ее голос был хриплым, губы потрескались.
Я просто кивнула, не зная, что еще сказать.
Закатив глаза, она повернулась на бок и дважды кашлянула.
— Ну, если бы у меня была передозировка, тряска мне бы ни хрена не помогла.
Пошатываясь, она села и встряхнула руками.
— Если у мамы будет передозировка, не забудь сначала облить меня ледяной водой. — Она поднесла сигарету к губам и глубоко затянулась. — А потом… — сказала она высоким писклявым голосом, — тебе захочется дать мне пощечину. — Она выдохнула дым изо рта, а затем повертела головой из стороны в сторону. — Не пытайся сдвинуть меня с места, это не поможет.