Страница 74 из 88
Митя протянул руку и закрыл мальчишке глаза, пряча за опустившимися веками его обвиняющий взгляд. Полуослепшая от слез женщина замерла на миг, глядя на тело сына… Край расстегнувшегося рукава скользнула между зубцами, и ее пока еще мягко, почти неощутимо потянуло к жадно щелкающими зубцами ткацкого станка.
Митя схватил ее за руку — и дернул на себя. Женщина с размаху врезалась ему в грудь, схватившись руками за плечи, а станок пронзительно взвизгнул, будто злясь, что жертва ускользнула от него, заскрипел и задергался, в клочья раздирая нити.
— Ты что наделала! — подскочившая здоровенная бабища почти повисла на рычаге, останавливая станок. Тяжеловесно, как крейсер, она развернулась к женщине и угрожающе уперла руки в бока. — Оштрафуют дурищу — век не расплатишься!
— А ну, прекрати! — прикрикнула на нее Даринка. — У нее сын умер!
— Повезло мальцу, отмучился. — с абсолютной, подсердечной уверенностью откликнулась бабища. — При нашей жизни матушку-Морану молить надо, чтоб от младенчества к себе прибирала.
Ледяной озноб продрал Митю по спине:
— Не вам решать. — буркнул он и выдавил. — Штраф… сколько?
— Та, мабудь, пятерка…
— Остаток на похороны… или на еду… — с трудом проталкивая слова сквозь сведенное горло, Митя вытащил червонец.
— Шо, паны ясные-распрекрасные, сперва до смерти детишек работой умучиваете, а потом от собственной совести червонцем откупиться норовите? — звонко выкрикнула от следующего станка русоволосая девушка.
— Тихо ты, агитаторша… Расскажут еще… — шикнула бабища, и поспешила выхватить деньги у Мити из рук.
— Та шо там рассказывать… Вона, у паныча батька — главный полицмейстер! — дерзко фыркнула русоволосая.
— Он не полицмейстер. — пробормотал Митя.
— А, один бес! Шел бы ты, паныч, отсюдова, да панночку-ведьму прихватил! Спасибо вам, конечно, за помощь да за гроши… а только больно легко ты из кармана деньги достаешь, видно, что не последние. А у нас без этих рублевок дети с голоду мрут. Идить, идить, нечего тут… Мы уж дальше сами…
— Пойдем. — Митя подхватил Даринку подмышки, поставил на ноги и почти потащил к выходу. У двери она оглянулась, Митя — нет. Не выпуская из рук холодной, как льдинка, ладошки Даринки, он протащил ее через оба цеха и выскочил во двор.
— А ось и вы, паныч! Не сумлевайтесь, коняшка ваш туточки обихожен по первому разряду. — расплылся в улыбке сторож и в подтверждение смачно плюнул на борт паро-коня и до блеска растер рукавом.
Бросать сторожу положенный гривенник было почему-то… нет, не стыдно, а как-то… муторно. Сторож кланялся вслед, качая головой, как китайский болванчик, а отвратительное ощущение не проходило.
Митя подсадил Даринку на заднее сидение, сам забрался в седло и раскочегарив автоматон, вывел его за ворота фабрики. Они долго ехали в молчании, пока Митя, наконец, не спросил тихо:
— Почему? Почему вы ходите по этим баракам, фабрикам, к этим… к этим людям? — голос его прервался. Тут было бы уместно напомнить, что барышне из хорошего дома не подобает снисходить до… быдла. Обрывки воспоминаний мальчишки вертелись в голове, переплетаясь с памятью недавно поднятого мертвяка… Что им надо от него, что? Он… он тут совершенно не при чем! Не он виноват в их бедах! Оставьте! Уходите прочь!
Несмотря на плотный завтрак, живот тянуло голодом, какой Митя не испытывал никогда в жизни. Этот голод… словно был с ним всегда, впитался в кровь и проник в кости. Но остановиться, легко достать деньги и купить вон, хоть бублик у румяной торговки было… откровенно стыдно. И от этого стыда он разозлился.
— В святые подвижницы выбиться желаете? А ведьм в святцы заносят?
— Я… виновата. — тихо прошелестела за спиной Даринка. — Ведь это я подняла тогда тех… божков. А они — мертвецов, а те — убивали… Я… очень, очень виновата… И это я вовсе не потому, что вы тогда меня ремнем! За тот ремень я вам обещала отомстить — и еще отомщу, даже не сомневайтесь.
— И что — теперь вы жаждете спасти столько же жизней, сколько погубили? — неприятным голосом спросил Митя и по молчанию за спиной понял, что угадал. Он помолчал и наконец неохотно выдавил. — Вам было восемь лет. — он вовсе не собирался утешать дерзкую девчонку, но ведь это правда! Единственное разумение, которое имеется у ребенка в эдаком возрасте — это родительское, а что бывает, если и те без ума, понятно по кузине Ниночке. И вот, Даринке. — Если кто и виноват в случившемся, так это ваш отец, который велел вам помогать Бабайко!
Великие Предки, да он сам был все же постарше, когда узнал, как сильно его жизнь будет отличаться от жизни других. Но у него хотя бы было детство, а потом… тоже вина. Перед матерью.
За спиной возмущенно засопели и подрагивающим от негодования голосом Даринка выпалила:
— И вы полагаете, что я, ведьма Шабельских, которая должна защищать семью, вот так возьму и возложу вину на своего отца?
— Может, вы и в пекло вместо него отправитесь? — тоже возмутился Митя.
— Если придется! Меня рожали для этого! В роду Шабельских ведьма отвечает за все!
— Так может, если уж вы за все отвечаете, они вас хотя бы слушаться будут? А не спускать добытые вами деньги на альвийский шелк?
— А вы не завидуйте! Думаете, я не знаю, что вы сами альвийский шелк хотели, а Альшванги вам отказали? Я всёеее знаю!
Конечно, он хотел! Это и усугубляло его раздражение!
— А вы… — начал Митя… и смолк.
Ожидающий на выезде из города Ингвар, завидев Митин автоматон, неспешно полез в седло Зиночкиного паро-кота. Не ругаться же при германце, право-слово?