Страница 30 из 78
Однозначно за публикацию статьи ратовал Шелест. Он был не против перечисления заслуг Сталина («это же всему миру известно»), но основную причину необходимости высказаться публично он видел в другом. «Надо учитывать, – подчеркнул он, – что за последние годы в мемуарах наших маршалов, генералов много понаписано о Сталине с разных точек зрения, кое в чем расходящихся с решениями ЦК, принятыми ранее». По мнению Шелеста, ситуацию следовало взять под контроль, при этом за основу взять принцип объективности: «Не надо приукрашивать и не надо искажать историю», – настаивал он. В понимании Шелеста это означало необходимость сказать, «что у него были ошибки в том духе, как сказано в решениях ЦК». С таких же позиций выступил Гришин. «Это бы как-то сбалансировало вопрос, – подчеркивал он. – Действительно, за последние годы очень много было написано мемуаров в отличие от решений, которые ранее принимались ЦК. Недавно написали Буденный статью, Захаров и другие. Поэтому, если бы была такая статья, она бы уравновесила эти факты. Статью надо, конечно, дать в соответствии с решениями ЦК КПСС и съездов партии».
Шелеста и Гришина поддержал такой «тяжеловес», как Косыгин, призвавший других членов Политбюро решить не только вопрос о статье, но и найти «вообще место Сталина в истории». Косыгин утверждал, что момент для этого самый благоприятный. Он, помимо прочего, сказал следующее: «Конечно, ничего не случится, если мы и не будем опубликовывать статью. Но я думаю, что будет больше пользы, если мы опубликуем правильную статью, тем более что действительно правильно, как отмечали здесь товарищи, многое у нас понаписано за последние годы – и Жуковым, и другими о Сталине. Вот читают люди, сравнивают с решением ЦК, а никаких официальных материалов в печати у нас нет. И по-разному думают, по-разному разговаривают, по-разному делают выводы. А статья эта позволила бы все поставить сейчас на свои места».
Итоги обсуждения взялся подводить сам Брежнев. Он откровенно признался, что поначалу не хотел связываться с публикацией статьи, «причем исходил при этом из того, что у нас сейчас все спокойно, все успокоились, вопросов нет». Но, выслушав мнение товарищей, согласился, что публиковать следует, «и тогда не будет двух или нескольких мнений по этому вопросу, которые, в частности, вызвали некоторые мемуары и иная литература за последний период времени». «Если мы дадим статью, то будет каждому ясно, – подчеркнул генсек, – что мы не боимся прямо и ясно сказать правду о Сталине, указать то место, какое он занимал в истории, чтобы не думали люди, что освещение этого вопроса в мемуарах отдельных маршалов, генералов меняет линию Центрального Комитета партии. Вот эта линия и будет высказана в этой статье».
Суслову, Андропову, Демичеву, Катушеву и Пономареву было поручено доработать текст статьи. Они потрудились, и вместо 12 первоначальных страниц в ней осталось не более пяти. Во многом она напоминала юбилейную статью десятилетней давности, опубликованную еще при Хрущёве. Но была еще более бессодержательной и пустой, не включала в себя ничего нового. Выдержана она была полностью в духе «каким-то хазарам, какой-то Олег, за что-то отмстил почему-то». Анализируя развернувшуюся в те дни борьбу в партийном руководстве, Рой Медведев приходит к заключению, что «при всех недостатках, умолчаниях, двусмысленных формулировках» статья о Сталине в номере «Правды» за 21 декабря 1969 года «подтверждала линию XX и XXII съездов партии». «Для всех тех, – делает историк принципиально важный вывод, – кто настойчиво добивался в течение ряда лет реабилитации Сталина, события, происходившие в аппарате ЦК КПСС в декабре 1969 года, были большим поражением, от которого фракция сталинистов позднее так и не смогла оправиться».
Что же показывают ход и окончательные результаты дискуссии конца 1960-х годов вокруг имени Сталина? В недавно увидевшем свет сборнике документов о снятии Хрущёва, который был выпущен при содействии Фонда защиты демократии А. Яковлева, без всякого смущения заявляется: «Новое руководство страны отказалось от дальнейшей десталинизации общества. Это проявилось в небольшой вроде бы детали: у Кремлевской стены установили бюст Сталина»29. Как мы видели, этот вывод не имеет под собой ровно никаких оснований даже в вопросе о надгробии на могиле многолетнего лидера СССР у Кремлевской стены – его установили под мощным давлением, в порядке некой уступки общественному мнению у нас в стране и за рубежом. В действительности наступление сторонников исторической реабилитации Сталина было отбито с крупными для них потерями – кому-то перекрыли дорогу к массовому читателю, а кого-то сместили с очень высоких партийных постов. Их уделом стали опала и маргинализация. Курс на десталинизацию был продолжен, просто теперь он потерял прежнею крикливость и проводился неспешными методами «консервативного реформирования».
Что же, в свете сказанного, следует понимать под стилем «консервативного реформирования»? Консерватизм брежневского руководства заключался вовсе не в возвращении к сталинскому прошлому. Наоборот, такой возврат означал бы разрушение той системы, стабильность которой была так важна для Брежнева и других советских лидеров той же генерации. Их консерватизм сводился к попыткам увековечить все то, что им досталось в общее пользование в момент взятия власти. То есть «консервации» подлежало именно «хрущевское наследие», и ничего больше. А все реформаторство брежневской эпохи сводилось исключительно к тому, что волей-неволей приходилось отменять либо подновлять наиболее пагубные мероприятия предшественника. Любые самые незначительные нововведения принимались лишь после того, как прежние хрущевские начинания окончательно заводили в тупик. Вследствие этого одним из важнейших признаков стиля «консервативного реформирования» становится отсутствие какой-либо долгосрочной программы действий, определенной политической линии, пусть даже неверной. Характер реформ, проводившихся в ответ на периодически возникающие то тут, то там угрозы, делал их спонтанными, плохо подготовленными, не всегда связанными между собой единой созидательной мыслью. Метания и зигзаги, столь свойственные Хрущёву, при Брежневе уже не казались такими резкими и хаотичными, но, по сути, как стиль правления никуда не делись.
Конкретно в вопросе о Сталине стиль «консервативного реформирования» проявился в нежелании отказаться от мифологии XX и XXII съездов, хотя этого требовали и слева, и справа. Открытый разговор о Сталине, даже в таких ограниченных масштабах, как предлагал К. Симонов, не состоялся. Решения XX и XXII съездов в полном объеме сохраняли свою неприкосновенность. Их повторяли на партсобраниях, печатали в сборниках документов, заучивали на занятиях по истории КПСС студенты. Сложившаяся ситуация давала возможность антисоветчикам всех мастей по-своему использовать «полузапретную» сталинскую тему для дискредитации всего советского проекта в целом. Отсутствие гласности и канонизация очевидно нелепых официальных оценок позволяли превратить в действенное оружие такие невинные, с первого взгляда, формы подачи информации, как анекдоты, слухи, намеки и недомолвки, виртуозно формировавшие общественное мнение в нужном русле неприятия всего советского.
Той же самой тактикой страуса, прячущего голову в песок, оказалась подмена лозунга о построении к 1980 году коммунизма дымовой завесой о «развитом социализме». Как ни удобна была эта теоретическая конструкция для власть предержащих, но абсолютно никакой мобилизующей силой и привлекательностью для общества она не обладала. Аналогичным образом дела обстояли с другими компонентами советской доктрины, будь то межнациональные отношения в самом СССР либо закономерности развития международной обстановки. В дальнейшем боязнь порывать с прошлым самым естественным образом перерастет в недоверие и скепсис по отношению ко всему новому. Из идеологии стиль «консервативного реформирования» неотвратимо начнет проникать во все остальные сферы жизни советского общества.