Страница 37 из 52
Спекулятивные атаки ведутся и по другим направлениям. В частности, многие сегодняшние авторы убеждают, что, в отличие от 1921–1922 гг., когда помощь оказывались по линии государства, международных и российских общественных организаций, в начале 1930-х годов деревня фактически осталась один на один со своей бедой. Более того, даже в районах, охваченных голодом, продолжались обязательные государственные хлебозаготовки – подразумевается, что это делалось и в разгар бедствия. К сожалению, подробно в данной книге мы не можем остановиться на всех аспектах тех событий. Поэтому предлагаю всем, заинтересованным знать не выдумки, а правду о голоде 1933 г., обратиться к работам объективных зарубежных и российских авторов, таких как М. Таугер, Т. Мартин, С. Миронин, Ю. Мухин, И. Чигирин и другие.
Разоблачая старые и современные черные мифы о коллективизации, нельзя закрывать глаза и на серьезную цену, которую приходилось платить нашему народу за экономическое развитие страны. Ответом деревни на методы, которыми проводилась коллективизация, стал рост социальной напряженности. В январе – марте 1930 г. прошло не менее 2200 массовых выступлений с участием почти 800 тыс. крестьян. Секретное письмо ЦК от 2 апреля 1930 г. признавало в этой связи, что, если бы процесс насильственной коллективизации не оказался временно приостановлен, добрая половина низовых работников партийного и хозяйственного аппарата была бы перебита крестьянами. Для подавления беспорядков применялись воинские части вплоть до авиации. Недовольство крестьян нередко выплескивалось в насильственные действия и в последующие годы, хотя общий накал сопротивления деревни постепенно снижался.
Коллективизация, осуществленная подчас насильственными методами, тем не менее, благодаря мужеству и трудолюбию русского мужика имела существенные положительные результаты, среди которых важнейшим был переход сельского хозяйства на коллективные рельсы. И хотя в этот период рост сельскохозяйственного производства шел невысокими темпами, те же хозяйственные результаты теперь достигались значительно меньшим количеством рабочих рук: в течение первых пятилеток из аграрного сектора высвободились более 20 млн человек. Таким образом, речь шла о существенном увеличении производительности труда в деревне. Резко поднялась товарность сельского хозяйства. Началось постепенное восстановление поголовья скота. Основные ориентиры модернизации деревни к концу 1930-х годов в целом были достигнуты.
Еще большее место в политике форсированного рывка заняла реконструкция промышленности. В нэповское время в стране существовало несколько подходов к политике промышленного переустройства. К концу 1920-х – началу 1930-х годов в высшем партийном руководстве остались сторонники только двух вариантов дальнейшего развития страны: приверженцы так называемой генеральной линии во главе со Сталиным и обвинявшиеся в правом уклоне деятели во главе с Бухариным (третья, троцкистская, альтернатива существовала только подспудно, ее явные сторонники не были представлены ни в Политбюро, ни в СНК). И сталинская группа, и правые большевики не связывали перспективы внутреннего развития СССР с подстегиванием мировой революции. Такая позиции резко отделяла правых и центристов от разгромленной левой оппозиции. Но на этом близость их подходов заканчивалась.
Группа «правых большевиков» склонялась к так называемому органическому варианту модернизации. В своих представлениях о будущем индустриализации Бухарин и его сторонники опирались на взгляды известных экономистов, таких как А. В. Чаянов и Н. Д. Кондратьев. В их трудах, а также в трудах некоторых представителей русской эмиграции социалистического и республиканско-демократического лагеря допускалась возможность постепенного развития СССР с опорой на рыночные отношения, крепкого хозяина в деревне, широкое кооперативное движение. Они видели венцом такого развития мирное перерождение режима большевиков в обычную демократическую республику. Бухарин, наоборот, рассчитывал на постепенное укрепление социалистического сектора экономики и победу в СССР социализма, но в практической плоскости между ним и экономистами «старой» школы было много общего.
В отличие от Бухарина, Сталин предусматривал ускоренные темпы индустриализации, даже более форсированные, чем ранее предлагали троцкисты. Он объяснял свой выбор внешнеполитической ситуацией. В феврале 1931 г. Сталин заявил: «Задержать темпы – значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми <…> Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». По сути, сталинский вариант был невозможен без перекачки средств из деревни в город, административного вторжения в экономику, а также без подкрепления всех этих мер самыми жесткими формами принуждения к труду (ГУЛАГ), однако прогноз Сталина оказался реалистичным – если бы к 1941 г.
СССР не стал в индустриальном отношении вровень с передовыми странами, противостоять объединенным силам всей Европы у него не оказалось бы ни малейших шансов.
Поворотным в промышленной реконструкции также становится 1929 год, когда на XVI партконференции принимается первый пятилетний план экономического развития, рассчитанный на 1928–1933 гг. Подготовка заданий первого пятилетнего плана велась несколько лет – с 1923 г. Начиная с 1926 г. Госплан и ВСНХ в атмосфере острых дискуссий вели обсуждение различных моделей пятилетки. Постепенно чаша весов стала склоняться в пользу сторонников ускоренного варианта развития во главе с крупным экономистом С. Г. Струмилиным, в прошлом меньшевиком. На обсуждение XVI партконференции Госпланом СССР было подготовлено два варианта плана – «отправной» и «оптимальный», показатели которых разнились примерно на 20 %. Конференция осудила сторонников правого уклона и одобрила «оптимальные» задания на первую пятилетку. После утверждения их V съездом Советов СССР в мае 1929 г. первый пятилетний план стал законом, обязательным к исполнению.
Свою роль в выборе именно «оптимального плана» сыграл фактор международной обстановки. В 1929 г. экономику стран Запада поразил глубочайший за весь межвоенный период кризис. Похоже, что о его приближении Сталин знал заранее, поскольку уже в 1928 г. он высмеивал слова Бухарина о бескризисном развитии на Западе. Мировой экономический кризис, во-первых, резко сокращал возможности нашей страны использовать экспорт из-за рубежа машин и станков, на что делался расчет при составлении планов пятилетки. Приходилось налаживать выпуск необходимого оборудования у себя в стране, форсируя развитие базовых отраслей промышленности. Во-вторых, мировой экономический кризис усиливал военную угрозу, что также заставляло ускорять темпы индустриализации. В связи со сказанным стоит отметить, что в годы нэпа советская экономика являлась хоть и относительно изолированной, но все же частью мировой капиталистической экономики. Делая ставку на ускоренное внедрение плановых начал и экономический рывок, Сталин сознательно или интуитивно создавал над СССР антикризисный «зонтик», гораздо более эффективный, нежели тот, которым мы якобы обладаем в наши дни в виде довольно скромных и быстро тающих (в карманах чиновников и олигархов) золотовалютных резервов и различных стабилизационных фондов…
Предусматривалось, что за годы первой пятилетки ежегодное производство электроэнергии будет доведено до 22 млрд кВт/ч, угля – до 75 млн т, чугуна – до 10 млн т, стали – до 10 млн т, тракторов – до 53 тыс. штук, автомобилей – до 100 тыс. штук. В целом национальный доход должен был возрасти на 103 %, объем промышленной продукции – на 180 %, производство средств производства – на 230 %, производительность труда в промышленности – на 110 %, реальная зарплата рабочих – на 71 %. Для осуществления задач пятилетнего плана выделялись огромные по тому времени капитальные вложения – 64,6 млрд рублей, из которых 16,4 млрд рублей должно было пойти на совершенствование промышленности, и еще 10 млрд рублей – на совершенствование транспорта. Около 75 % всех средств, направляемых в промышленность, предназначалось для развития станового хребта индустриализации – тяжелой промышленности.