Большой босс

ЧЕТЫРЕ

Джейкоб

 

Я с головой погружаюсь в работу, как только мы возвращаемся домой. Кейт понимает это — если она хочет дом, одежду и высшее образование без долгов, я должен поддерживать свой бизнес в здоровом состоянии. Она улыбается и целует меня в щеку, прежде чем я исчезаю, обещая принести кофе в мой кабинет, но чувство вины все еще свербит в моем нутре.

Не за то, что я ушел в работу. Не за это.

За Дафну.

У нас было... что-то на катке. Мгновение. Молчаливое понимание.

Когда она сидела передо мной на скамейке, ее локоны выбивались из-под шапки, а щеки были розовыми от холода, я словно прилип к земле. Землетрясение могло пройти по этому катку, раскалывая лед и валя деревья, и я не смог бы отойти от нее.

Не тогда, когда она смотрела на меня вот так: застенчиво и с надеждой, ее розовые губы разошлись.

Ее ноги были маленькими в моих руках. Нежными и тонкокостными. И когда я вернул ее носок на место, она испустила легкий вздох.

С тех пор моя кровь кипит.

Но это неправильно. Я ошибся. Должно быть, я неправильно понял момент, должно быть, спутал ее затянувшийся страх от катания на коньках с желанием. Потому что Дафна молода, мила и красива, с музыкальным смехом и волосами, которые сверкают золотом в солнечном свете.

А я?

Я большой, старый, ворчливый и грубый — сказочный великан, засунутый в рубашку на пуговицах.

Она не может хотеть меня.

А даже если бы и хотела...

Я оборвал свои кружащиеся мысли рычанием, расхаживая по кабинету и дергая за воротник. Он внезапно стал слишком тугим, ограничивающим доступ к кислороду, да и в комнате чертовски жарко. Я подхожу к окну, распахиваю его и впускаю в комнату снежинки. Они тают в жаре огня, падая на ковер, как дождь.

Дафна.

Я обманываю себя. Говорю себе токсичную ложь.

Но это не мешает мне укрыться в кабинете, едва сдерживая желание забаррикадировать дверь книжным шкафом. Я работаю как демон весь день, вечер и ночь напролет, и с каждым пропущенным приемом пищи Кейт стучит в мою дверь, зовет, но не входит.

Она как будто чувствует это. Раненое животное во мне.

Она оставляет меня в покое.

Они обе так делают.

Когда наступает ночь и в доме становится тихо, я, наконец, замедляю работу. Я откидываюсь в кресле, потирая больную шею и поглядывая на часы на каминной полке.

Почти два часа ночи.

Мой пустой желудок сводит от голода, но я не могу есть. Я все еще на взводе, мое тело так напряжено, что дрожат пальцы. А вот воды можно. Я могу выпить воды или чего-нибудь покрепче.

Да. Мне нужно выпить.

Я стараюсь идти по коридору мягко, но это безуспешно. Скрип половиц громким хором возвещает всем, кто не спит, что я на ходу, потому что у меня не было никакой практики — мне никогда раньше не приходилось красться в собственном чертовом доме, горло перехватывает от стыда.

Еще пять дней. Потом она уйдет.

Я могу это сделать.

Дверь в спальню Кейт закрыта, свет по краям не горит. Значит, она спит. Хорошо. Уже поздно, а она раздражительна, когда плохо спит.

Дверь Дафны приоткрыта.

Свет проникает сквозь щель в дверной раме, и, боже меня упаси, я задерживаюсь, когда прохожу мимо. Заглядываю внутрь, надеясь увидеть ее там, найти подсказку, почему она все еще не спит. Но внутри нет никакого движения, и я, вздохнув, иду дальше.

Это к лучшему. Мне все равно не следовало смотреть.

В доме густые тени, сквозь щели в занавесках пробивается лунный свет. На елке в гостиной перемигиваются гирлянды, и я уже почти прошел на кухню, когда вижу: тень. Движется по полу.

— Дафна?

Тень замирает. Слышно, как хрустит подарочная упаковка. Затем, с принужденной жизнерадостностью, она шепчет: — О, здравствуйте, мистер Каллахан! Я просто раскладываю подарки для вас и Кейт.

Коробка дребезжит в ее руках, затем она запихивает ее под елку. Ветки трепещут, стеклянные нити гирлянд звенят.

Подойдя ближе, я могу разглядеть ее растрепанные волосы и безразмерный свитер в лунном свете. Значит, не пижама. Или, может быть, она переоденется, когда окажется в своей комнате?

— Тебе не нужно было ничего мне покупать.

Возникает пауза, и затем она признает: — Ну, я не купила. Это в основном домашнее. — Смущение окрашивает ее голос, и я ненавижу то, что именно из-за меня это происходит. Она торопливо продолжает: — То есть, я бы купила, понимаете, но учусь в колледже, и...

— Дафна, — прервал я ее. Она все еще смотрит на основание елки, окутанное тенью, не глядя на меня. — Домашнее — это здорово. Даже лучше, чем купленное в магазине. Спасибо.

Подарочная упаковка хрустит в ее руках. Она засовывает другой подарок под ветки, на этот раз более аккуратно.

Почему она здесь? Осталась с нами на праздники, я имею в виду. Я хочу спросить ее. Не потому, что ей не рады, а потому, что я хочу знать, где бы она была в противном случае. Близка ли она со своими родителями? Есть ли у нее братья и сестры? Что она обычно делает в это время года?

Я проглатываю вопросы, любопытство застревает у меня в горле.

— Почему ты не спишь? — Вместо этого я решаю задать этот вопрос. Так безопаснее. Разумная заинтересованность почти в два часа ночи, а не та, что лезет в ее личную жизнь.

— О. — Она смеется. — Я никогда не могу хорошо спать.

И почему-то это хуже — гораздо интимнее, чем то, о чем я собирался спросить. Потому что теперь я хочу знать, что мешает ей спать, что может помочь и могу ли я что-нибудь сделать...

Цветочный аромат ее подушки, прижатой к моему лицу, врезается в мозг.

Я сделал достаточно.

— Не ложись слишком поздно, — бесполезно бормочу я.

Но Дафна наконец поворачивается, и мои глаза уже достаточно адаптировались к темноте, чтобы ее улыбка ударила меня прямо в грудь.

— Я не буду. — Она протягивает руку, и я, не задумываясь, беру ее и поднимаю на ноги. Дафна слегка покачивается, откидывая голову назад, и ее губы сжимаются, когда она замечает что-то на потолке.

— Что? — Я поднимаю взгляд. Мое сердце замирает.

Омела.

— Кейт всегда вывешивает это, — быстро говорю я ей. — Традиция. С тех пор, как она была маленькой. — Я гонял ее под омелой, моя дочь радостно визжала, а потом подбрасывал ее в воздух, прежде чем поцеловать в макушку.

Дафна тяжело вздыхает, но ничего не говорит, оставаясь на месте. Слишком поздно я понимаю, что ее рука все еще зажата в моей, но не отпускаю. Я не могу. Не сейчас, когда она смотрит на меня, и на ее красивом лице застыла яростная решимость.

— Дафна, — предупреждаю я, но она вырывает свою руку. Отворачивается и опускается ногами на стоящее рядом кресло. Ее ноги погружаются в подушку, и она шатается, протягивая руки, чтобы опереться на мои плечи. Я подхожу ближе. — Что ты делаешь?

— Омела, — бормочет она, как будто это все объясняет, а потом наклоняется вперед, прижимаясь своими мягкими губами к моим.

***

Стон начинается у подошв моих ботинок. Он путешествует вверх по моим ногам, похожим на стволы деревьев рядом с ее стройной фигурой, затем по моему нутру, груди, горлу, прежде чем наконец вырваться наружу в рыке. Дафна задыхается, ее пальцы цепляются за мою рубашку, и я обхватываю ее руками. Захватываю ее, прижимаю к себе, так крепко, что между нами не остается ни капли воздуха, а ее ноги поднимаются с кресла.

— Дафна. — Я выговариваю ее имя так, словно оно причиняет мне боль, смыкаю наши рты и крепко целую ее. Голодно. Как будто она — еда, которой мне не хватало весь день.