Страница 13 из 120
Я последние полгода жил в таких условиях, что любая местная халупа — дворец. А коли доиграюсь (а я-таки доиграюсь, дорогая редакция!), куда придут меня искать? Правильно! В общагу. А меня-то там тю-тю, ищи-свищи ветра в поле. Такой козырь грех упускать. С соседями я договорюсь. Кто ж из них откажется подтвердить, что я только что был, но ушёл: «Вон его пиджак висит!» Особенно если взамен вместо трёх рыл в комнате фактически будут жить только двое. Известная ситуация. Квартирный вопрос испортил не только москвичей, но достаточно поглумился и над всеми горожанами СССР.
Так рассуждая и строя наполеоновские планы, прикидывая что и как скажу бригадиру или экспедитору на железке, я покинул общежитие, окунувшись в не по-осеннему тёплый октябрьский вечер прекрасного городка моей молодости.
Улицы были многолюдны: рабочий день уже закончился, как и основные занятия в двух ВУЗах, зданиями общежитий которых в центре был застроен наш микрорайон. И никакая перестройка с инфляцией, пополам с политически кризисом не могли остановить энтузиазма молодости. В особенности, если он касался извечной тяги друг к другу мужчины и женщины.
Парочки и целые группы, как и небольшие стайки парней и девчонок встречались на каждом шагу. Я кивал приятелям, здоровался с однокурсниками и махал в ответ даже совершенно незнакомым студентам, неожиданно захваченный осенним бурлящим ферромонового коктейлем.
Почему-то обычно принято считать именно весну вестницей любви и страсти, а осень порой увядания и грусти. По мне — так нет! Студенческая осень, раззадоренная колхозными приключениями, замешанная на стройотрядовских заработках и подогретая теплом южной России — вот та гремучая смесь, сметающая со своего пути любую грусть и увядание природы!
Ах как же ласкает слух давно забытый мягко гэкающий говор, от которого я так отвык в своей Москве.
Свернув в переулок к ближайшему гастроному, я немедленно натолкнулся на довольно приличную очередь и возбуждённо переговаривающихся граждан. Она постепенно редела: люди умудрялись одновременно втискиваться в двери гастронома и выпускать оттуда счастливых обладателей покупок, прижимающих бумажные свёртки и авоськи с бутылками к груди, дабы не разбить ненароком с таким трудом приобретённый дефицит. А дефицитом, похоже, было всё, что можно было съесть и выпить без особого вреда для здоровья.
— Твою ж мать! — невольно выругался я, когда по носкам моих видавших виды кроссовок прошлась парочка чужих ботинок, и отпрянул от греха в сторону.
— Чё ругаешься, парень? — краснорожий, но аккуратно одетый мужичок отлепился от стеклянной витрины гастронома и шагнул ко мне.
— Да вот, хотел пузырём разжиться, а теперь чувствую завязну здесь надолго, — искренне пожаловался я мужику.
— А ты чё, студент, талонами богат? — глазки у мужика алчно блеснули.
— Да есть немного, правда, с деньгами напряг. Всего двадцать рублей.
— Хех! — расплылся в улыбке краснорожий, — так по талонам как раз на две пол-литры «Русской» и хватит, ещё и на закусь останется. Могу посодействовать, студент. У меня здесь баба знакомая продавщицей работает. Ежели пол-литрой одной поделишься, так я за пять минут всё организую!
От такой наглости у меня отвисла челюсть.
— Да ты не журись, студент! Деньги я тебе за водку отдам. Просто по талонам она девять восемьдесят, а без талонов больше пятнадцати рублей! Да и то, не всегда в наличии. Ну? Соглашайся! Будет нам обоим счастье.
Тут я, наконец, сообразил, для чего этот мужичок тут торчит. У краснорожего просто свой маленький гешефт. Он таким способом себе на очередную бутылку зарабатывает. Выпить-то, судя по роже, каждый день хочется. Эдак никаких талонов не хватит. Или, всё же, банальное кидалово? Ничего, поглядим, я тоже не пальцем деланый. И талоны у меня не бесконечные, само собой.
— Тебя как звать, добрый человек? — спросил я красномордого.
— Гриня, — ответил мужик.
Хм, самому далеко за полтинник, а всё в «Гринях» ходит.
— Слушай меня, Гриня, — положил я руку на плечо мужику, — расклад такой: я тебе три талона и двадцать рублей. А ты свои докладываешь. И отдаёшь мне две пол-литры. Сдача твоя. Идёт?
— А что, студент, — хмыкнул Гриня, — подходяще! Давай лавэ и тару.
— Чё за тара? Ты о чём?
— С луны упал, студент? Пустые бутылки для мены давай, — он кивнул на мою спортивную сумку, в которой лежали рваные штаны и потная рубаха.
— Да я как-то… — не сразу сообразил я, чувствуя, что начинаю краснеть от смущения. Вот же дебил! Забыл, что сейчас для покупки водки нужна пустая тара в обмен.
— Забыл? Вот ты тютя, студент, — хохотнул красномордый, — ладно, Нинка добрая, войдёт в положение. Но и сдачу придётся ей оставить. На чай. Хе-хе… Чё замер то? Деньги доставай!
— Ты, Гриня, меня за полного лоха-то не держи, — я крепко сжал плечо мужика, отчего тот скривился, слегка присев, и с изумлением уставился на мою руку. И то диво: худой парнишка, вдвое меньше по комплекции его самого, а плечо словно железные тиски сжали, — к продавщице вместе пойдём. Да не грусти, не обману. Вот они, талоны-то, — я повертел у него перед лицом тремя зажатыми в пальцах талонами.
— Тады айда за мной, студент. Обойдём с заднего двора.
Мы и правда прошли немного по переулку, свернув за угол жилого дома, на первом этаже которого располагался гастроном. Нырнув за Гриней в один из жилых подъездов, я оказался перед железной дверью, крашеной суриком.
— Нинон! Отворяй, цыпа! Это Гриня! — не откладывая резину в долгий ящик, красномордый забарабанил в дверь. Ждать пришлось недолго.
Дверь резко отворилась — Гриня едва успел отскочить, как в проём внушительным дебаркадером вплыла, судя по грязно-белому халату та самая Нинон.
— Ну? — почти без выражения выплюнула продавщица, упёршись в нас маленькими глазками и насупив монобровь. Гриня зайчиком подскочил к ней и что-то затараторил в розовое ушко с мою ладонь величиной.
— …три бутылки, — я разобрал только окончание фразы красномордого.
— Талоны, — протянула неожиданно маленькую ладошку Нинон, в которую не без трепета вложил три талона, — ждите! — дверь с лязгом захлопнулась, положив начало моим смутным сомнениям.
Но волновался я, как оказалось, зря. Уже через несколько минут владычица гастронома «Родник» появилась снова с прижатыми левой рукой груди заветными бутылками.