Издатель

— Дела были, ба. Важные. Вот и ушёл.

— Что может быть важнее твоего издания?

— Ну так-то сборник в кашу вместо масла не добавишь, бабуль.

Сивый поднялся, смахнул со стола хлебные крошки.

— Итить какой, нельзя рукой, денег не будет! — сделала замечание Тамара Семёновна. — Давай я приберусь, а ты к Вениамину Бенедиктовичу отправляйся.

Она грузно поднялась, сняла с крючочка на стене кухонное полотенце.

— Обещай, что сегодня ты обязательно заедешь к нему в приёмную? Понять не могу, откуда ты нахватался таких рассуждений? — вздыхала Тамара Семёновна, смахивая крошки чёрного Бородинского.

— Говорю же, как время будет, никуда Вениамин Бенедиктович не денется, — повторил Сивый свой ответ. — У нас вон сколько по дому делать ещё. Рук не хватит.

Если по чесноку, ехать к Жабе Боря не собирался. Незачем. Идея выпускаться в сборнике не возбуждала, а в сборнике под редакцией Жабы — тем более. И слова про кашу были сказаны не ради красного словца. Ну издаться Сивый, тем более даже не со своим стихом, и что? Хочет Вениамин стих в сборнике выпустить — полный вперёд, но сам Боря для этого ничего не собирался предпринимать. Да и толстую рожу Жабы видеть хотелось едва ли. Мало ли Сивый не сдержится и что тогда — снова на шконку на десять лет? Нет уж, увольте от такого удовольствия. Проходили, знаем.

— Не узнаю тебя, ты так хотел издаться, так мечтал... ой, — она вдруг закатила глаза и схватилась за грудь, опускаясь на стул. — Мне кажется плохо стало. Дай ка мне валерианки, внучок, сердце шалит.

Ещё по прошлой жизни Боря знал, что Бабуля всегда была богиней манипуляций и поэтому все эти приступы не стоило воспринимать всерьёз. Но Сивый слишком любил Тамару Семеновну и давно не видел старуху, потому присел рядом с ней на корточки и взял за руку. Заключил ее ладонь в свои руки.

— Хорошо, съезжу, ба, ты только не переживай по пустякам. Оно того не стоит, вот правда.

— Ой, доведёшь бабку, я ж всем уже про сборник рассказала... так, запоминай адрес приемной, Боренька, мне Вениамин Бенедиктович продиктовал.

* * *

От слова своего Сивый отказываться не собирался. Сказал Тамаре Семеновне, что съездит в приёмную, значит съездит. Адрес, продиктованный бабулей, Боря записал ручкой на руке. Сел на велосипед и покатил в нужном направлении. За неимением навигатора и мобильника, приходилось рассчитывать на свою память, а память у Бориса Дмитриевича была отменной. Тут ещё от Зяблика плюшки некоторые достались — пацан был ботаником и схватывал все на лету. В своё время, когда они ещё в школе учились, главным конкурентом Ленки Семейки считался, а та школу с золотой медалью закончила на секундочку.

Поэтому Сивый быстро нашёл нужную улицу и дом. Домом оказалась панельная девятиэтажка, где располагалось общежитие областной типографии «Молот», имевшей в городке своё производство.

Боря остановился у нужного подъезда.

Огляделся и быстро убедился, что прибыл по нужному адресу.

У подъезда стоял единственный автомобиль, и тот из параллельной вселенной — легендарная «Чайка» Газ-13.

«Неплохо так литераторы по нынешней жизни определились», — отметил про себя Сивый.

«Чайку» он хорошо знал, сам прикупил редкий автомобиль себе в коллекцию в середине десятых. От того был немало удивлён, что Жабе удалось урвать себе под жопу такой экземпляр. Ездили то на «Чайках» сплошь высокопоставленные чинуши из партийной номенклатуры. Видать слухи о том, что критик и одновременно местный председатель новообразованного Союза писателей занимается тёмными делишками имели под собой почву. Поговаривали, что Жаба якшался с шишками из местного «Молота» и даже выпустил в приложении к нему сборник стихов сынка одного высокопоставленного чинуша. За что, можно предположить, и получил шикарный подарок. Имя чиновника Борис Дмитриевич сходу не вспомнил, но оно и без надобности сейчас.

Приемной Вениамина Бенедиктовича служила его собственная квартира, хотя в институте у товарища критика имелся собственный кабинет на кафедре.

«Точно тёмными делишками занимается, демонюка», — размышлял Сивый. — «И прослушки видать боится от штабистов, раз в квартире вопросы решает».

Велик у подъезда Сивый бросать не стал и тупо потащил с собой на третий этаж, там оставил на лестничной клетке у почтовых ящиков.

Единственное, что не билось в голове — как такой ушлый тип, как Жаба до сих пор не выбил себе отдельного жилья и ездя на «Чайке», жил в задрипанной коммуналке, будто обычный советский работяга коим Вениамин Бенедиктович не являлся ни в одном глазу. Впрочем ответ на вопрос поджидал у квартиры критика.

«Что да движ-Париж», — задался вопросом Сивый, приподнимая бровь, как Дуэйн «Скала» Джонсон в «Форсаже».

На третьем этаже у квартиры Вениамина Бенедиктовича собралась внушительная очередь. Молодые девчата сидели на лестничной клетке, толпились у дверей тамбура. Каждая держала в руках тетрадку или блокнот. Тамбур к квартире Жабы оказался закрыт.

«Вон оно что», — Боря обнаружил на двери в наличии один звонок на все пять квартир. — «Веня то оказывается весь пролёт приватизировал».

Так оно и было, под хоромы Вениамина Бенедиктовича было выделено аж пять коммуналок.

— По какому случаю митинг, товарищи дамы? — спросил Сивый.

Вопрос предназначался девчонке в мешковатой кофточке и юбке-гармошке по колено.

— Занимайте очередь, молодой человек. Здесь запись.

— За вами можно пристроиться? — подмигнул Боря, резонно полагая, что очередь к Жабе на приём. Любил Вениамин Бенедиктович зачеты у себя дома принимать, особенно у студенточек симпатичных.

— За мной вообще-то уже четверо заняли, — она горделиво вздернула носик. — И ещё трое подойдут.

— Э-э... ясно.

Сивый уже собрался разворачиваться и уходить (ну не ждать же пока очередь сдвинется, равно полдня терять), как другая девчонка наряженная в джинсы и олимпийку, вдруг перепрыгнула через перила и надула перед лицом Сивого жвачку в пузырь, который смачно лопнул.

— Шулько!

— Ленка?

Признаться Борис Дмитриевич не сразу узнал свою однокурсницу Семейку. Ту самую деваху, которая вчера модерировала встречу поэтов в институте. Старосту группы и бывшую одноклассницу.

— Здорова Борь, — она протянула Сивому руку смотря с восхищением. — Ты теперь у нас звезда!

— Чего?

— Слава видящим, слава вещим, Слава любящим всё понять! — наизусть зачитала Ленка Семейка строки из стиха Соло Моновой.

Девки вокруг заслышав эти строки заохали все как одна.