Страница 7 из 15
Начиная свой Путь стройным юношей, он завершил его Старцем. По мере истирания посоха сгибалась и спина его, ибо руки Старца ни на миг не выпускали звездорождающей опоры. Согбенный то ли под грузом сотворенного, то ли от увиденного открывшимися очами, потрясенный Миром, он выдохнул «Как же это?» и, выпустив из рук посох, сделал шаг назад…
2
Великий Лес спрятал в самом сердце своем одинокую скалу: укрыл ее от солнечных лучей и любопытных глаз еловыми ветвями, окружил болотами с армией злющей мошки и утробными стонами трясины, что гонит мурашки по коже и вздыбливает волосы на голове, затянул подходы паутиной с мохнатой стражей, таращащей свои красные, недобрые глазищи и нетерпеливо почесывающей многочисленные лапы.
Пустил Лес к скале только родничок с водицей кристальной да Старца, который, постелив в пещере лапник, остался здесь навечно делить собственное одиночество со всеми желающими, а таковых оказалось двое – солнечный лучик днем да Полярная Звезда ночью.
Так и коротал обитатель пещеры дни свои, счета которым не вел, потому как отмерял жизнь не сменами светил на небе, а Словом сказанным, но обмолвиться им пока было не с кем, так что День его был только в начале, вот и весь счет.
Как-то раз, иссохнув нутром, Старец выполз из пещеры и, став на колени у ручья, собрался напиться. Едва поднес он губы к воде, как навстречу ему из ручья высунулась голова форели.
–– Вот чудеса! – воскликнул Старец, отпрянув от неожиданности назад.
–– Никаких чудес, – спокойно ответила форель, поблескивая на солнце радужной чешуей.
Следует помянуть, что Старец был слеп и глух и, возможно, именно поэтому прекрасно слышал форель, которая продолжала:
–– Думаешь, у меня гипоксия? Да нет, увидела тебя и решила поговорить.
Старец радостно закивал головой и спросил:
–– У тебя есть имя?
–– Форель, – представилась форель.
–– А я … – начал было Старец.
–– Знаю, знаю, ты – Старец, – торопливо шевельнула плавниками рыба, – в Лесу тебя знают все.
–– Хорошо. – Старец улыбнулся. – Хочешь спросить о чем-то?
Форель мотнула под водой хвостом.
–– Да. Что испытывает человек, который, поставив сети, вытаскивает меня из воды на берег, вспарывает брюхо, предварительно постучав моей головой о камень, чтобы не трепыхалась и не мешала ему убивать меня? Какие чувства наполняют его, вываливающего мои внутренности на песок, лишающего возможности родиться на свет тысячам мальков?
Старец покачал головой и с трудом ответил пересыхающим ртом:
–– Я не знаю, я не делал этого.
Сторонний наблюдатель, доведись ему прорваться через паутину и гибельные топи и оказаться рядом, не услышал бы ничего. Человек и рыба, глядя друг на друга, просто шевелили губами.
–– Я отнерестилась только что, – устало сказала форель, – осенью дитя мое, выжившее, возможно, одно из тысячи, придет к тебе за ответом.
–– Ответ будет прежним, – вздохнул Старец.
–– Нет, – возразила форель, – ты достанешь меня из воды сейчас и сделаешь то, о чем я спрашивала. За тем я здесь.
И она высунула из ручья половину тела.
–– Обещай мне, – рыба окунулась в воду и резким движением выбросилась на берег.
Старец схватил ее, задыхающуюся, и поднес к воде, но, взглянув ей в глаза, развернулся, увидел в траве небольшой валун и с силой опустил на него рыбью голову.
3
Следующим утром Старец проснулся от непрерывного, зудящего, смешивающего тишину леса и журчание ручья с тревожным ощущением чего-то холодного в груди, точнее на груди, шипения. Протянув руку, он нащупал длинное, скользкое, извивающееся тело змия.
–– Скажи, скажи! – вонзалось змеиными укусами в самое сердце.
–– Сказать что? – прошептал в ответ Старец, а про себя подумал: – Жил до вчерашнего дня спокойно, а теперь не глушь, а проходной двор.
–– Я знаю, что чувствует человек, когда видит меня – страх и отвращение, – просвистел змий, – но знаешь ли ты, что испытывает змий, глядя на испуганную жертву?
–– Нет, – ответил свистом Старец, – скажи мне, я хочу это знать.
–– Я чувствую такой же страх и то же отвращение, но не к жертве, а к самому себе, к пугающему виду, к яду, что наполнил мои зубы. Я ненавижу себя, и от этого яд мой становится смертоносным. Только возлюбивший меня истинно нейтрализует яд, трансформирует токсин в обычную воду.
–– Так просто? – удивился Старец и дрожащей от волнения рукой погладил квадратную голову аспида.
–– И да, и нет, – увернулся от ласки змий. – Я приполз к тебе сделать укус, яд мой вызрел, и малой капли его достаточно для умерщвления человека, но я дам тебе минуту, наполни сердце свое любовью ко мне, или я наполню его смертью.
Старец вытянул руки вдоль тела, глубоко вдохнул и прошипел:
–– Как ты выглядишь?
Змий крутанул головой для собственного осмотра и усмехнулся:
–– Я – Тварь Божья, Его Дитя, Его Творение.
Старец представил себе змия как нечто, созданное Богом, и… заснул.
4
Сколько времени длилось его цветное забытье, нам неведомо, но вернувшись сознанием в этот мир, Старец обнаружил на груди сброшенную змеиную кожу, а на правом предплечье – свежую ранку от укуса. Солнце прокатилось по небесной дуге и утонуло в верхушках елей, лес ощетинился сухими ветками и иглами, готовясь к неожиданностям и перипетиям ночи.
Старец наслаждался ароматами теплого вечера, сидя у входа в пещеру. Недоступное взору его темнеющее небо постепенно принаряжалось мерцающими огоньками звезд, выстраивающихся, согласно замыслу Творца, в созвездия. Не видя всего этого волшебства, Старец ощущал происходящее сердцем, улавливая музыку сфер дальних миров с их болотами, скалами и старцами.
Внезапно шумный поток воздуха рухнул на скалу сверху, перед Старцем опустился на когтистые лапы огромный коршун.
–– Приветствую тебя, неведомый гость, – сказал Старец, – кто ты?
–– Я Ночная Птица, – огласил криком округу хищник, и мелкие грызуны забились в свои норы и укрытия, прижав серые лапки к черным, блестящим пуговкам-глазам.
–– И у тебя вопрос ко мне? – уже клекотом спросил Старец.
–– Да, – снова ухнул коршун, и половина мышиных сердец окрест лопнула от ужаса.
–– Говори, – спокойно отозвался Старец.
–– Из поднебесья я могу отличить полевую мышь от крота даже безлунной ночью или разглядеть саранчу на листе папоротника, но нигде не нахожу Бога. Есть ли Бог на земле?
При этих словах Ночная Птица гордо выставила мощный клюв на ярком фоне диска луны и широко расправила крылья.
Старец, почесав затылок и улыбнувшись, спросил сам:
–– Зачем ты спрашиваешь того, кто не видит ничего даже ясным днем?
–– Часто не видящий ничего, замечает все, ибо ему ничто не мешает смотреть в самую суть, – ответил коршун.
Старец, поразившись мудрости птицы, снова улыбнулся:
–– Ты не видишь Бога оттого, что Бог везде. Ты внутри Бога, и ты сам часть Его.
Услышав ответ, коршун резко подпрыгнул в сторону и, схватив когтями полевку, сунул добычу под нос Старцу.
–– Еда – это Бог?
–– Да. – Старец утвердительно кивнул головой.
Коршун разорвал грызуна и грозно спросил:
–– Смерть – это Бог?
Старец покачал головой:
–– Бог – это Жизнь, Он вдохнул ее в тело, а смерть принес ты.
–– Но ты сказал, что я – часть Бога и, значит, смерть несет Он через свои части.
–– Первый раз в жизни беседую с умной птицей, – подивился Старец пернатой логике, – пожалуй, умнее многих людей.
–– Ты не ответил, – настаивал коршун.
–– Смерть как одну из многих составляющих хаоса творит не часть Бога, а часть анти-Бога, что присутствует в живых от Антипода.
–– Я догадывался об этом, – произнесла Ночная Птица, – ты дал мне ответ на главный вопрос моей жизни. Благодарю тебя. Сегодня Антипод во мне перестанет диктовать свою волю.
Коршун взмахнул широкими крыльями, еще и еще, поднимаясь высоко в ночное небо, а затем сложил их и камнем рухнул в болото. Старец почувствовал вибрации от всплеска трясины и заплакал редкими, полусухими слезами старика. Из своих норок высунули мордочки грызуны всех пород и мастей, почуяв отсутствие в округе страшного хищника.