Берега Кортеса

Монах, не открывая глаз и не прерывая молитвы, ответил одними губами:

–– Я иду к Будде, в пагоду.

–– Будды там нет, я только что оттуда, – сказал Будда.

–– Я всегда нахожу Будду, в какую бы пагоду не зашел, – монах открыл глаза и прекратил мантру.

–– Так, может, ты и есть Будда? – съязвила клыкастая ноздреватая морда Змея сверху.

Монах с удивлением посмотрел на третьего собеседника и ответил:

–– Нет, просто Будда не покидает своих пагод.

Теперь Пернатый пресмыкающийся с ухмылкой взглянул уже на Будду. Мальчик пожал плечами:

–– Пагод слишком много на одного Будду. Не говорит ли в тебе гордыня, о находящий Будду везде?

Монах было открыл рот, но тут подключился Пернатый:

–– А если ты не поднимаешься, а спускаешься, здесь важен угол зрения, тогда спуск твой приведет тебя не в Пагоду, а в Чистилище, к Шиве.

–– Но ноги мои устают, когда я подхожу к пагоде, значит, я шел вверх, – возразил Монах.

Будда улыбнулся:

–– Руки палача тоже испытывают усталость в конце рабочего дня.

–– Не искушать ли меня ты пришел сюда, отрок, вместе со своим странным спутником? – воскликнул Монах и поднялся на ноги. – Освободи путь мне к Будде, ибо он ждет меня, и в том Вера моя.

Змей растянул клыкастую пасть в подобие улыбки:

–– Но где он ждет тебя, Монах, вот главный вопрос?

При этом бордовый хвост опустился с ветвей и уткнулся в мальчика. Возмущенный Монах пропустил столь явную подсказку и, буркнув «прощайте», затопал через непролазные заросли на вершину холма.

–– Постой, Монах! – крикнул ему в спину Будда. – Что ты хочешь сказать Будде? Какой у тебя вопрос?

Правая нога Монаха застыла в воздухе, не успев завершить начатый шаг. Кашая, оранжевым пятном на фоне зеленого буйства, застыла в вечном неподвижности. Чудо-рептилия одобрительно моргнула мальчику огромным иссиня-черным глазом и в миг очутилась возле окаменевшей фигуры. Через секунду рядом с ней расположился и сам Будда:

–– Ты не можешь двигаться, но можешь говорить, монах. Откуда ты идешь?

Монах, привыкший к долгим медитациям, подразумевающим недвижимость позы, тем не менее был обескуражен. Он часто моргал глазами и пытался хоть как-то сигнализировать мышцам тела. Пернатый насмешник на сей раз помог ему:

–– Дело не в твоем теле, а во Времени. Наше Сейчас в тысячу раз медленнее земного, но к твоему языку и гортани это не относится.

Монах, пошевелив языком во рту, немного успокоился:

–– Я иду с той вершины, что вы можете видеть за моей спиной, из тамошней пагоды. Я спросил там у Будды, каков этот мир, и он отослал меня на следующую пагоду.

Будда моргнул, монах опустил ногу:

–– Кто вы? Посланцы чьей воли мешают мне на моем Пути к Будде?

Рептилия задрала квадратную башку с перьевым ожерельем повыше и торжественно раздув ноздри заявила:

–– Я – Пернатый Змей, а он – Будда.

Монах посмотрел на мальчика и сказал:

–– Я сотни раз видел Будду, и это не ты.

На что мальчик спокойно возразил:

–– Я Будда, но тебя вижу впервые. Я пробыл в той пагоде, – Будда указал на верх холма, – сегодняшнюю ночь и иду на другой холм, туда, где ты был вчера. Если продолжишь свой Путь, снова встретишь другого Будду, иллюзию.

Монах колебался. Слова мальчика, сказанные с невероятной внутренней силой и уверенностью, смутили его. Всю жизнь Монах искал Будду. Стоя перед его изображениями, он разговаривал, молился, спрашивал, рассказывал, но в ответ было молчание. Камень и золото обладают собственными языками, не доступными уху человека. Если Будда и отвечал, Монах не слышал. Не сам ли себя он гнал от пагоды к пагоде в теряющейся среди многих лет надежде? Неужели вот сейчас он говорит с Буддой, но готов разойтись с ним оттого, что не верит ему, но верит себе или своей иллюзии? А может, это просто мальчик с ручной змеей в его воображении? Много часов пути под палящим солнцем, усталость в членах и видения в голове. Монах посмотрел на ребенка, тот, будто уловив его мысли, широко улыбнулся, и там, меж редких детских зубов, «ничтоже сумняшися» увидел Вселенную, наполненную сверканием звезд, вращающих подле себя миры, дивные и неведомые, столь непостижимые, что Монах зажмурился, то ли от страха, то ли от восхищения, а открыв глаза, очутился в белой пустоте.

–– Я здесь и говорю с тобой, – прозвучал голос мальчика. – Ты спросил, каков этот Мир. Мир не такой, каким ты его представляешь Здесь и Сейчас, но он становится таким, каким ты видишь его Там и Потом. Будущее окрашивается теми красками, которые ты добавляешь в Настоящее, знай об этом и не порти Холст, созданный Творцом.

Белая пелена сползла с глаз Монаха, он стоял в джунглях на том же месте, где секунду назад посмотрел на улыбку ребенка, но ни мальчика, ни говорящей рептилии не было. Вверху сквозь густую листву проглядывала бело-золотая пагода. «Я иду к Будде, которого там нет, – подумал Монах, – к вечеру я войду в пустой храм, так обычно и бывает. Будда будет на другом холме и не услышит мои молитвы.»

Сомнения, словно обезумевшие осы, жалили уже не разум, но само сердце. Обернись он в этот момент, увидел бы за спиной Будду и его пернатого спутника, с интересом наблюдающих за осиной атакой. Монах не обернулся, но решительно произнес вслух:

–– Сам Будда поведал мне о Мире, который станет не таким, как есть Сейчас, но таким, как увижу его. Главное – видеть так, чтобы не испортить Холста. Будда ждет меня наверху.

И убежденный в своем просветлении Монах уверенно продолжил карабкаться вверх, хватаясь за лианы и перешагивая через корни. Пернатый змей, дождавшись, когда кряхтящий оранжевый фонарик исчезнет в зелени джунглей, повернулся к Будде:

–– Может быть, Мир и вправду такой?

Мальчик снова ничего не ответил и пожал плечами.

–– Ладно, – продолжил пернатый, – пари за тобой. Забирайся на спину, отнесу тебя в храм.

Монах, занятый подъемом, конечно, не заметил, как в ветвях над его головой беззвучно проплыло чешуйчатой бордовое тело с мальчиком на спине. Вечером, когда солнце облизывало колокольчик пагоды последним лучом, он вышел из джунглей к храму, на ступенях которого его встречал Будда.

Равенство

Бог нуждается в тебе

По твоей в Нем нужде.

В молитве не звучит равенство, хотя оно в ней заложено. Не в Слове-обращении, направленном снизу вверх, но в Идее общения, что являет собой горизонт не осознания, но уверования в получении Ответа. Даст ли свой ответ Бог сверху вниз? Упорству Икара можно позавидовать, но вот его судьбе? Не ослеп ли Савл на миг перед прозрением Павла? Обращаясь за Ответом, не требует ли молящийся от Творца такой Любви, – а это все, что Он имеет в своем распоряжении, – которую принять не в состоянии, и Всевышний, не желая навредить, замолкает? Не клянем ли мы Вселюбящего за отсутствие ответа, когда отсутствие и есть ответ?

Не означает ли молчание Бога призыва к равенству, но не в горделивом утверждении «Я Есмь Он», а в Любви, которая есть альфа и омега Всего? Частица Бога в биологической оболочке, при развитом воображении и наличии среднего образования, вполне способна стать равной по сути тому, что к месту и не к месту поминается как Бог, и примером здесь служит Иисус из Назарета. Человек из плоти и крови, подобный пишущему и читающему эти строки, равным стал Создателю и именуется Сыном Божьим оттого. Он и есть мерило равенства, с тем и пришел в этот мир. Не взять на себя грехи людские, ибо это под силу только Создателю, но явить собой пример равного с Ним в извлечении из себя Любви, созидающей энергии, выделения великого из «ничего», Вселенной из пустоты, демонстрации неограниченной силы из невидимого сосуда, всеобъемлющего множества из элементарной точки.

Открыть в себе Искру Божью – приравнять себя к Богу. Именно это сделал Иисус. Но как? Из-за непорочного зачатия? Из-за заранее известной ему миссии? Или оттого, что, возлюбив ближнего, стал, прежде всего, равным каждому. Не начинается ли Путь наверх с самого низа, с признания себя равным низшим, с отключения противящейся подобным экспериментам эго-программы?