Страница 50 из 65
Глава 24
Мы вышли на улицу. Воздух постепенно наполнялся весенним теплом. Ничего не напоминало о том, что когда-то здесь лежал снег, разве что вездесущие лужи и грязь. Они были везде, поэтому постоянно приходилось перепрыгивать их и скакать как сайгаки. Естественно, на пользу гардеробу это не шло.
— Далеко идти? — спросил я, в очередной раз отряхивая обделанную грязью штанину.
— А что — спешишь куда-то? — усмехнулся Мамед.
— Я так-то сюда не в отпуск приехал, а по делам.
— Насчёт Федорчука что ли?
— А ты его знаешь?
— Нет, этим вопросом Веня занимался. Так что не переживай, коллега, впустую время не потратишь. Сейчас придём к Вениамину на хату, узнаем, что с ним приключилось, ну и заодно про этого Федорчука всё, что тебе надо, выяснишь.
Несмотря на свою экзотическую внешность и турецкое происхождение, по-русски он говорил чисто и даже без малороссийского акцента.
Хотя, украинский мой спутник знал — это выяснилось, когда Мамед случайно столкнулся с каким-то знакомым и перекинулся с ним парой фраз, причём это действительно была «мова», а не распространённый тут суржик, отголоски которого мне довелось слышать и в Ростове.
— Слушай, а турецким ты тоже владеешь? — спросил у Мамеда я.
— И турецким, и греческим, — с гордостью сообщил он. — Ещё английского чуток, но так… «здрасьте — до свидания, принеси — подай». Когда в порту грузчиком работал — научился. Ты б знал, сколько я на своём горбе всяких мешков перетаскал! Чуть не надорвался! Одна польза — языки учил.
— Да ты прям полиглот! — восхитился я.
— Какой есть! Абы кого к нам не берут, — засмеялся он.
Я кивнул. В милицию принимали грамотных, умеющих устно и письменно пересказывать как содержание книг, так и события. Милиционеры были обязаны знать арабские и римские цифры, и владеть основными правилами арифметики: сложение, вычитание, умножение и деление. К этому добавлялось знакомство с географической картой, понятие о странах света и частях света, знание устава гарнизонной службы, умение ездить верхом. Ну, и конечно, владение стрелковым оружием, включая его разборку и сборку — без этого просто никак.
Ещё б зарплату нормальную платили…
Дом Дохина затерялся на краю улочки, застроенной редкими пузатыми хатами. Такой милый и пасторальный вид, не скажешь, что ты в небольшом, но всё-таки городе.
А где-то недалеко шумело и пенилось море, и волны набегали на берег.
Высоко в небе пролетел аэроплан, помахав крыльями. По нынешним временам — событие.
Пока шли, практически никого не встретили, разве что ребятишек, пускавших по лужам кораблики из щепок. Глядя на них, я вспомнил и своё детство. Не босоногое, хотя и с деревянным игрушками. Короче, всё как полагается.
Мы подошли к невысокому редкому забору, немного постояли, надеясь, что хозяева обнаружат нас и выйдут на крыльцо.
Увы, этого не произошло. Разве что в доме напротив отдёрнулась, а потом снова задёрнулась ситцевая занавеска, но это как раз нормально — любой незнакомый человек в глухих углах вызывает острый приступ любопытства. Заодно и тем для разговоров будет на неделю.
— Вень! — громко позвал Мамед. — Привет! Не узнаёшь — это я!
Не дождавшись ответа, он просунул руку в щель между рейками калитки и скинул крючок.
— Веня!
Убедившись в отсутствии, как говорило молодое поколение в моём времени — «фидбека», Мамед повернулся ко мне:
— Не слышит чего-то… Тетеря глухая! Надо зайти в дом, посмотреть.
— Надо так надо… Может, мы с ним разминулись, и он на службу пошёл?
— Вряд ли. Он этой дорогой ходит. Попался бы на пути. Пошли, Жора…
— Пошли.
Я опасливо огляделся.
— Что, собачку высматриваешь? — догадался он.
— Ага.
— Можешь быть спокойным. Веня собак не держит. Он вообще никакой живности не держит, даже кота.
За забором находились только дом и примыкавший к нему сарай-дровяник. Не похоже, что тут вообще вели какую-нибудь хозяйственную деятельность, нет даже намёка на будущие грядки и сад.
Мамед взошёл на крыльцо и подёргал входную дверь. Та оказалась не заперта.
— Видать, дома, — радостно произнёс спутник.
— Он что — один живёт? — спросил я.
— Один. Только спит что ли… — задумчиво произнёс Мамед. — На него это непохоже…
Его лицо стало тревожным.
Мы вошли в холодные тёмные сени.
— Веня! — снова позвал Мамед. — Встречай гостей! Хорош дрыхнуть — проспишь всё на свете!
И опять никто не среагировал на его слова.
Пожав плечами, Мамед распахнул дверь, ведущую с сеней в жилое помещение.
Обстановка внутри была неказистой: грубая, самопальная мебель, некрашеный пол, пожелтевшие газеты вместо обоев. Пахло сыростью и почему-то сгоревшим порохом. Последнее не понравилось мне больше всего.
Я сразу достал револьвер.
— Ты чего? — нахмурился Мамед.
— На всякий случай.
— А…
В закутке, служившем кухней, на колченогом табурете возле стола сидел, уронив голову на столешницу, мужчина. При нашем появлении он даже не шелохнулся, что во общем-то было понятно: из его виска вытекла успевшая загустеть каша из крови из мозгов, а в правой руке был зажат револьвер. Мужчина был мертвее мёртвого, правда, закоченеть ещё не успел.
— Веня! Как же так — а?! — горестно произнёс Мамед.
— Это точно Дохин? — спросил я. — Ты не ошибся?
— Он, конечно! Что я — друга даже со спины не узнаю, — обиделся спутник.
— И всё-таки — убедись. Проверь.
Мы подошли ближе.
Мамед сокрушённо вздохнул:
— Да он это. Эх, Веня-Веня, что ж ты натворил, дурак! Ну зачем ты так…
На Дохине была серая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки с щеголеватыми подтяжками. На грязном столе были пустая бутылка водки, стопарик и исписанный карандашом лист бумаги, пропитавшийся кровью.
— Думаешь, самоубийство? — осторожно спросил я.
— Не думаю, вижу… Теперь понятно, почему тебя не встретили. Веня на себя руки наложил.
— С выводами не спеши, — попросил я.
— А какие тут могут быть выводы? Ясно как белым днём, — удивился спутник. — Веня в себя выстрелил.
— И всё равно, нужно всё тщательно проверить и дождаться экспертизы.
— Я тебе без любой экспертизы скажу — самоубийство это. Да вот же, это наверное предсмертная записка, там всё сказано, — Мамед потянулся к листку, лежавшему на столе, но я его остановил.
— Не спеши! Пусть эксперт проверит на предмет отпечатков.
Мамед покачал головой, но спорить не стал.
— Ох, Венька, натворил же ты делов! Записку разобрать можешь?
— Могу.
Склонившись над бумагой, я прочитал вслух текст, написанный крупными печатными буквами: