Страница 9 из 15
Смотри у меня!
В тот день, в двенадцатом часу, я был… не важно, где.Скажу лишь, мысль моя была, простите, о еде.Так вот, стою себе. Слегка уже живот подводит,И вдруг (о, верно, верно – вдруг!) ко мне мсье подходит.Мсье (как бишь его… забыл; как будто, Леонид)Меня хватает за камзол и грозно говорит,Что он, не будь он Леонид, превыше всех мужчин,Что он Сатир, что он Перун, Осирис и Один!Что он достоинством мужским премногих превзошёл,Что мне exit, поскольку я… сейчас! увижу!! СТВОЛ!!!Мол, ствол столь крепок и ядрен, что жутко станет мне, –И зачал лапкой шуровать в свисающей мотне.Я улыбнулся уголком породистого ртаИ молвил: – Вам пугать меня?.. пропорция не та.Увы, но, сударь, Ваш, пардон, «чудовищный лингам»Столь вял и мал и немудрящ, что просто стыд и срам!И так, простите, невелик тестикульный комочек,Что смех и слёзы, сударь мой, и колики до почек.И коли Вы меня сейчас хотите напугать,Боюсь, не стоит, сударь мой, гонады извлекать…И я умолк. И дивный свет облёк мое чело,Но это, судари мои, его не проняло.– «Боюсь!» Ты всё ж сказал: «Боюсь!» – возликовал СатирИ с превосходством на лице отгарцевал в сортир…А я остался… да, друзья, остался при своём:Неумно ястреба пугать облезлым воробьём!О, мой трепетный друг…
* * *О, мой трепетный друг, покалеченный ласками быта,Да едва не оскопленный зубцеватым и ржавым ланцетом его,Геть! За мной! По тропам, большакам и – к зениту:В Ирий, Офир, Валгаллу из пьяного сна моего.В край, где Трезвость и Скуку не видали вовеки,К Изумрудному Змию на витые рога,Где из водки студёной хрустальные рекиРазрезают ветчинно-икряные брега.Там под каждым кустом маринованный рыжикИ огурчик солёный, и селёдка с лучком.Там похмельный синдром ведом только из книжек,А облом «не хватило!» вообще не знаком.Там грудастые девы не скупятся на ласки, –Их горячие чресла так щедры и сладки;Там влюблённые всюду возлежат без опаски, –Сеновалы для них и для них цветники.Там сварливые жены, обитая в холодных застенках(Их прескверные рты крепко стянуты грубым дерюжным шнурком),Сочиняют печальные стансы о погубленных ими мужьях- импотентахИ читают друг дружке: пальцами, глазами, – молчком.Там в грозу проливаются с неба потоки пивные с шипеньем,И варёные раки по крышам молотят клешнями – то лакомый град.А промытая солодом даль столь чиста, что пред нею замрёшь с изумленьем,И колени преклонишь, и плачешь… А уж подле, гляди-ка, начался парад!Строгим шагом чеканным проходят слоны розоватой окраски,И шпалеры чертей белоспинных копытами крошат бетон на плацу,И манерный сиамский котенок, рыцарь ордена аглицкой дамской Подвязки,Салютует перчаткой тебе, – драчуну, шутнику, наглецу.Ты так горд. Ты так прям. Лишь один непокорный вихор на плешинеРвёт порыв урагана, Повелителя злобного шершней и, кажется, мух.Но вотще! Он не в силах, не в силах, не в силах нагадить мужчине,Что сгорает в «Delirium tremens»[3] . Сгорает, сгорает как пух…История К
Шумел камыш и ветер в ивах, и перекатами река.По небу мрачному носились, клубясь, густые облака.Склонялся к своему исходу и угасал осенний день.Покоя жаждала природа. Её вся эта поебеньУже изрядно притомила. Она мечтала о весне,Как я мечтаю о прекрасном… А впрочем, речь не обо мне.Два старичка (ядрёны телом и непосредственны в мечтах),Решили как-то непотребством унять томление в елдах.Объектом гнусного разврата, поганых, низменных страстейОни избрали ту, что молча снесёт напор седых костей.Седы ли старческие кости? Вопрос ну, право, о хуйне!Я, между прочим, не биолог. И, кстати, речь не обо мне.Бедняжку, бледную от страха, втащили волоком в избу,Пинками к печи подогнали и привязали за трубу.Ужасной, прочною верёвкой, – шершавой, толстою пенькойЕё безропотное тело они и крепко и умело стянули опытной рукой.О, если б я там оказался в тот гнусный миг, в том страшном сне,Уж я бы с ними разобрался!.. Как жаль, что речь не обо мне.Затем, вздыхая похотливо, метнули жребий: кто вперёд,Кто этой девственной малышке… о, звери!.. Целку раздерёт!Удачник, словно пёс над дичью, над ней нависнул, гогоча,Готовый к дикой содомии. И вдруг упал: «Врача, врача!»Его приятель вероломный, себя почуяв на коне,Отбросил в сторону больного (как видим, речь не обо мне).– Не можешь срать – не мучай жопу! – переиначил он стихи.– Напрасно я с тобой связался. Тебе не трахнуть и блохи.Смотри, как я! – И вот ловчила спускает брюки до колен,Подходит к нежному созданью, неся, как знамя, толстый член,Прицельно к лону придвигает… И получает кирпичом:Больной без промаха кидает. Я, как и прежде, – ни при чём.Картина жаждет кисти Босха (лишь в крайнем случае – Дали):Два крепким телом аксакала в застывших позах, средь пыли,В кривой, заброшенной лачуге, лежат. В их мёртвые глазаГлядит, привязанная крепко – за печку – юная коза.А вы, что думали, девица? А я считал, что там свинья.А вышло – вон как. Кто в ответе? Козе понятно, что не я!Ноябрь 1998 г.3.
Белая горячка.