Сказки темного леса

Алексово “ци” как будто врезалось с размаху в каменный истукан — ударилось и отскочило. А в следующую секунду Голова на себе познал ту силу, над которой не так давно насмехался. Оценил всю прелесть русского кулачного боя, с любовью реконструированного по вышеупомянутой брошюре дотошным Слоном.

В этом наставлении, доставшемся Слону во время уличной распродажи, было сказано: “…достойные витязи обязаны с одного удара вышибать из печной кладки по несколько кирпичей”. К сказанному в брошюре Слон отнесся более чем серьезно. Так что если бы Алекс был сложен из кирпичей — ему бы их непременно повышибло. А так Голова отделался всего лишь разбитым носом, сломанными очками и обширной гематомой на половину лица. В падении Алекс своротил шкаф и обрушил на пол старый проигрыватель для винила — “Akords”, если вы такие помните. После этого я решил, что совещание по поводу единоборств затянулось. Пора нам было валить из моего дома.

Мы подхватили Голову и оттащили его к ближайшему ларьку. Там Алекс совершенно утратил волю к победе. Пить он не умел и того, что уже выпил, ему более чем хватило. Голова упал лицом вниз в подтаявший снег и лежал, не подавая признаков жизни.

Мы осмотрели его карманы и нашли немало денег, а самого Голову решили припрятать. Для этого мы схватили Алекса за ноги и поволокли по снегу в ближайший подъезд. Пока мы его тащили, вся одежда на Алексе задралась и сгрудилась на уровне плеч. Полуголый, он являл собой весьма жалкое зрелище.

В парадной мы вызвали лифт, раскачали Алекса за ноги и забросили в кабину. Лифт мы отправили на последний этаж, а сами пошли прогуляться по району. Нам неоткуда был знать, что из-за вывалившегося Головы лифтовая кабина так и останется на девятом этаже. В конце концов бесчувственное тело Алекса было обнаружено бдительными жильцами. Алекс выглядел так дурно, что прибывшие сотрудники милиции направили его на излечение в наркологический диспансер. Почему именно в наркологический, объяснить трудно — но там у Алекса спиздили все, включая верхнюю одежду.

Избавившись от Доброй Головы, мы почувствовали себя гораздо свободней. У Слона даже появилось настроение озорничать. В качестве своей первой шутки он выбил стекла в местном филиале “Общества Слепых”, объясняя — дескать, слепым это будет совершенно без разницы. Они этого, блядь, и не заметят! Вторая его шутка получилась более предметной (предметом шутки послужил здоровенный кусок горбыля).

Неподалеку от моего дома есть овощной ларек. Проходя мимо, Слон заметил, как одна дородная матрона просунула голову в ларек и орет на продавщицу:

— У тебя они все время гнилые! Погоди, я найду на тебя управу!

Слон решил преподать этой женщине урок вежливости. Подобав с земли широченный кусок горбыля, Слон размахнулся как следует и ударил женщину по жопе. Эффект был такой, будто в узкое горлышко вколотили широкую пробку. Враз смолкнув, женщина застряла в отверстии ларька по самые плечи.

— Куда лезешь, сука! — послышался из ларька возмущенный голос продавщицы. — А ну, вали отсюда на хуй!

Из телефонной будки на углу мы позвонили Строри и договорились о встрече — на выходе с эскалатора станции метро “Приморская”, где живет Фери. В дорогу мы взяли немало бухла, так что коварная подземка укачала нас и выкинула наверх совершенно обессмыслившихся. Есть несколько уровней алкогольного опьянения, и самый существенный из них — это когда тебя не рады видеть собственные друзья. Сегодня мы со Слоном достигли чего-то похожего. Я срывал с прохожего шапку, плевал в неё и нахлобучивал ему на лицо — а Слон в этот момент бил несчастному в репу. От Строри мы ждали понимания и поддержки, но оказались неправы — он недавно проснулся, и мир его утра был полон запахов кофе, сигарет и мелодий шансона. Наше же утро было склонно к насилию и погрому. Так что Строри, когда увидел наше настроение, поначалу отказывался идти с нами по одной стороне улицы. Он так бы и шел один, если бы не бутылка наливки, которую мы ему дали.

Фери встретил нас не без некоторых опасений. Он жил в том же доме, что и Барин, в трехкомнатной квартире с видом на трамвайную остановку. Мы частенько собирались у него в гостях, коротая вместе долгую зиму. Но сегодня Фери смотрел на нас с подозрением: плохо, когда гости хозяина не узнают.

Мы были не самыми вежливыми посетителями — а Фери не то чтобы очень радушным хозяином. Если Фери заполнял анкету, то всегда отмечал в ней такие личные качества, как мелочность и жадность. И это были не пустые слова.

Однажды, сидя вечером у него на кухне, мы со Строри попросили у Фери чаю с бутербродами. Фери распахнул холодильник, намазал нам по куску масла на хлеб, а себе сделал бутерброд с сыром, отрезав тонкую полоску от небольшого куска.

— Сыра мало, — пояснил он. — Сам почти не ем, поэтому вам даже и не предлагаю. Мы переглянулись, но было ясно — усовестить Фери не удастся. На наше счастье у Фери зазвонил телефон, так что он ненадолго вышел из кухни. Строри тут же вынул из своего хлеба весь мякиш, а в получившуюся корку вложил толстенный шмат сыра. Сверху он намазал слой масла, из-за чего снова возникла полная иллюзия куска хлеба. Мне понравилась его затея, и я поступил так же. Когда Фери вернулся, мы стали упрашивать его дать нам хоть чуть-чуть сыра.

— Ну хоть по кусочку, — умоляли мы, но Фери был непреклонен.

— Сыра мало, сам не ем… — бубнил он, открывая при этом дверцу холодильника. Он решил сделать еще один бутерброд и съесть его у прямо у нас на глазах. Фери считал, что просьбы голодающих — лучшая приправа к любому блюду. Но тут он обнаружил, что сыра в холодильнике не осталась.

— Где?! — зашипел Фери, вцепившись в дверцы. — Где сыр, суки?

Мы только и могли, что молча показать ему срезы своих “бутербродов”. Помню, как испугался тогда за Ферину жизнь: лицо у него почернело, и он только и мог, что сипеть. Такая в нем была жадность!

Это были дела минувших дней, а пока мы прошли в Ферину комнату и расположились на ковре. Мы ожидали Барина, который должен был подойти с минуты на минуту. В его компании любая вечеринка приобретала характерную окраску и имела сокрушительный успех. Не так давно я и Барин были приглашены в гости к Фери по случаю дня рождения его матушки. Мы поддали больше положенного, и когда свечерело, нас стали выпроваживать вон. Мы полагали себя в силах для этого путешествия, но оно с самого начала не задалось.