Страница 65 из 121
Глава 13. Зеленые ленты.
Иногда желания солдата скромны: быть сытым, выспаться, прожить день, увидев не только рассвет, но и закат.
На первый взгляд простая задача.
На деле — одна из самых сложных.
Герцог Родриго Первый
Небо на востоке едва посветлело, а барабаны уже не спали. Их дробный однообразный бой, сильно вязнущий в тумане, поднявшемся над рекой, разбудил Мату, и тот, ругаясь сквозь зубы, щедро даря бранные слова пьянящему воздуху Четырех полей, откинул покрытое росой одеяло, поежившись.
— Пришли проклятые, — со яростным обреченным остервенением прошипел Яйцо. С выпирающим из-под кольчужной рубашки брюшком, немного сутулый, пожилой, но крепкий. Злое лицо, седой короткий ёжик волос, косой взгляд. Одним словом, сержант. — Чего разлегся? Загребай жабрами, олух. Тебя никто дожидаться не будет.
«Олухами» у Яйца были все, кто находился у него в подчинении. Пятьдесят четыре человека, если точно. Те, кому подчинялся Яйцо, от сотника до командующего армией Прибрежного крыла (кто это, Мату не знал), являлись исключительно задницами. Как в отрицательном ключе, так и в положительном, впрочем, следует отметить, в положительном значительно реже.
Тупая задница. Упрямая задница. Въедливая задница. Храбрая задница. Заносчивая задница. Жадная задница. И даже Задница мясника. Что самое забавное, Яйцо давал довольно точные характеристики командирам, и солдаты тихонько посмеивались, слыша их.
Яйцо, вставший первым, уже шел вдоль холмиков одеял, будя крепким словом, а порой и пинком, особенно когда заспанный решал огрызнуться. Обычно этого хватало, чтобы пререкания прекратились. Сержанта, несмотря на его суровый нрав, ценили и уважали. Некоторые шли с ним от Центрального Фихшейза и знали, что он в первую очередь бережет их, пускай и орет порой как проклятый.
Мату в потемках пошел к самому берегу, впрочем не подходя к краю, чтобы справить нужду. Той стороны реки не было видно, туман укрыл ее, и барабаны клокотали тихо-тихо, словно булькающая под крышкой котла вода.
Их отряд, входивший в состав Пятой сборной армии Прибрежного крыла, находился на левом фланге обороны, аккурат возле Ситы, и это немного нервировало. Если их все-таки опрокинут, сомнут, то могут ненароком прижать к обрыву. Падать отсюда высоковато. Мату не слишком хорошо плавал, а в кольчуге и плоском шлеме шансов вообще никаких.
— Проклятущая река, — почти с теми же интонациями, что и Яйцо несколькими минутами ранее, сказал он, обращаясь к светлеющему небосводу.
Вернувшись, он скатал одеяло, сел на валик, пока остальные собирались, и выпил из фляги немного воды.
— Есть чего пожевать? — спросил у него Шафран, крепкий детина с печальными глазами. Шафран уже нахлобучил шлем, но не застегнул ремешок, став похожим на какого-то разбойника-полудурка.
— Как тебе кусок в горло лезет? — проворчал Мату, потянулся к худому вещмешку, вытащил из него завернутую в бумагу краюху хлеба и копченую колбасу.
— Благослови тебя Шестеро, братишка. — Шафран жрал за десятерых и вечно был голоден.
Он достал из-за голенища нож, отрезал кусок хлеба и, подумав, взял четверть от колбасы:
— Запихни остальное в себя. Когда начнется, ты пожалеешь, что сдохнешь голодным.
— Шаутта тебе в штаны, — вяло огрызнулся Мату, от одной мысли о еде его тошнило. Желудок тут же корчился и хотел вылезти по пищеводу. Сбежать как можно дальше.
Шафран хохотнул, хлопнул по плечу:
— Ты ж не новичок. Сколько у тебя битв было. Сам рассказывал, как втроем шестерых всадников укокошили. Не врал же.
— Не врал. А толку-то? Мне перед каждой рубкой дурно, словно я с похмелья.
Шафран только языком цокнул, выражая не то сочувствие, не то сожаление. Запихнул последний кусок хлеба в рот, жуя, подхватил цепной моргенштерн.
— Ты это. Береги себя.
— Ты тоже, — махнул рукой Мату.
Оба понимали, что сражение, которого все так ждали, случится сегодня. Армия да Монтага наконец-то добралась до Четырех полей. Барабаны его баталий гремели все ближе и все более грозно.
Подхватив рунку1, положив её на плечо, он оставил мешок на месте (там не было ничего ценного, кроме белья) и пошел на позицию, куда брели сонные, зевающие солдаты из его и соседних рот. Шапель2, прицепленный к поясу, оттягивал его, бил по левому бедру. С другой стороны шлем уравновешивал чекан на длинной рукоятке. Там же болталась козья нога3.
##1 Р у н к а (ронсанд, ронкона, брандистокко) — древковое колющее оружие: копье с двумя боковыми наконечниками, меньшими, чем центральный. — Здесь и далее примеч. автора.
##2 Ш а п е л ь — простой шлем в виде металлического колпака с широкими полями. Распространен среди пехоты.
##3 К о з ь я н о г а — приспособление для натяжения тетивы арбалета.
Ругнувшись, Мату вернулся назад, подхватил забытый спросонья арбалет и связку из двадцати тяжеленных болтов. Нагруженный всем этим добром, он поплелся в обратном направлении, и Яйцо, увидев его, подскочив, всхрапнул, словно рассерженный осел:
— Какого шаутта, олух! Где твоя, драть тебя, повязка?! Мне пригласить твою мамочку, чтобы та повязала её тебе, или ждешь, чтобы я это сделал?!
— Нет, сержант. Справлюсь.
— Что?! Не слышу?!
— Да, сержант! Справлюсь!
— Так шевелись, пока тебя свои же не прикончили! Ты совсем дурак, что ли?!
Мату сбросил арбалет, положил рунку, достал из кармана зеленую, порядком запачканную землей ленту, привязал на рукав. Кое-как затянул. Все.
Их позиции находились перед двумя рядами вкопанных кольев. За ними протекал Овечий ручей. Мелкий, всего-то по щиколотку, и неширокий, всего шаг. Но это была ложбина почти в полтора ярда глубиной, пусть и с пологими склонами.
Огромный плюс для обороны этого участка. Особенно если вокруг, да и позади, плоское открытое пространство на лиги. Жалкие редкие рощицы и несколько деревушек, которые разобрали до основания, чтобы построить укрепления, не считаются.
Мату, заняв свое место, снял арбалет, пристроил болты. Кивнул Шафрану, оказавшемуся рядом, выслушал очередную ругань Яйца и осмотрелся. Сто ярдов поля и волнистые контуры на фоне светлеющего неба.
С одной стороны холмы, затем узкое горло прохода, а после обрывистый берег. Впереди еще несколько ярдов обороны, где стояли отряды ириастцев, а дальше уже Броды.
Мату видел, как там, освещенные факелами, в тусклом утреннем свете колонной идут люди. Те, кто держали переправу и сейчас отходили в тыл.
Позади зазвучали трубы, тоже загремели барабаны. Армии строились. Полки ползли на позиции. Баталии, из тех, что были на их стороне, выходили в поля, ожидая битвы.
Лучники, человек пятьсот, становились в шеренги перед ручьем, готовясь осыпать стрелами тех, кто будет прорываться.
Мату немного жалел, что теперь он здесь, а не с Мильвио и Дэйтом. Ему хотелось бы сражаться вместе с ними, как тогда, когда они вышли против всадников Горного герцогства и победили. С ними было надежно, и жаль, что они погибли, решив бросить вызов демону.
Когда Мату, порядком поплутав по дорогам, доехал до Друмстага, конечно же он не встретил никого из спутников, хотя прождал их больше недели. Порой его мучил стыд, что он трус. Что послушался треттинца и ушел.
Барабаны гремели все ближе, и поток людей от Бродов истончился, а вскоре вовсе иссяк. Последние ушли, оставив врагу возможность перейти Рыжегривую.
— Чего приуныли, олухи? — раздался над их головами окрик Яйца. — Не этого ли вы ждали, обезьяны ленивые?! А ну, не унывать! Берите пример с ребят Хитрой задницы! Продажные сволочи, но слышите, как поют?!