Цветок яблони

Глава 6. Обмен.

Мой дорогой племянник!

Сегодня утром я решил прогуляться по Великому рынку Эльвиля. И вернулся вечером без денег, без оружия, почти без одежды.

О, не пугайся! Меня никто не грабил. Все это я отдал добровольно, приобретя у торговцев массу предметов, которые, как я понимаю, мне совершенно не нужны.

Не помню, где был мой разум в тот момент.

Мой дорогой племянник! Заклинаю тебя! Если ты когда-нибудь попадешь в этот город, гони прочь всех дагеварских купцов! Нет никого хуже в мире, с кем можно заключить на первый взгляд выгодную сделку.

Никого!

Разве что шаутты...

Записки путешественника

Стрелы кончились к обеду.

Вир, занятый тем, что уворачивался от опасного жала альшписа, понял это не сразу. Его собирались проткнуть, словно жука, и острие грозило попеременно его лицу и животу. Противник попался злой, опытный, да еще в два раза тяжелее и, несмотря на то что оба они стояли по колено в воде, наседал.

Альшпис был не длинным, как это полагалось для отражения атаки конницы, солдат укоротил восьмигранное древко, попросту отпилив, но даже этого хватало — и теперь заставлял Вира отступать, то и дело коля перед собой, не давая возможности применить меч. Он так горел желанием прикончить верткого ученика Нэ, что не видел ничего, кроме него.

Один из тех, кто держал оборону Бродов, сражаясь вместе с Виром и еще тремя сотнями других пехотинцев, воспользовался этим обстоятельством и ударил настырного типа с альшписом моргенштерном в голову, сминая легкий шлем, точно тот был сделан из войлока, а не стали.

Оба, не удержавшись, рухнули в воду. Вир бросился к спасителю, за локоть вытащил его, отплевывающегося, потерявшего оружие. Пошарил свободной рукой по дну, нащупал древко проклятущего альшписа и сунул ириастцу в руки.

— Спасибо, брат, — поблагодарил тот на своем языке, не разобравшись, что уроженец Пубира вряд ли его понимает, и вклинился в свалку рядом. Там, в сияющих на солнце брызгах, хрипя и ругаясь, блестя сталью, дрались, резали и рубили мужчины, пуская друг другу кровь.

В ход шли кинжалы, топоры, железные кулаки.

Вир перешагнул через тело, с оттяжкой ударил мечом по шее тощего фихшейзца, только что убившего одного из людей капитана Рилли и вытиравшего кровь с рассеченного лба. Оттолкнул умирающего от себя, услышал плеск за спиной, обернулся, поднимая щит, узнал по ярко-зеленой ленте, намотанной поверх рукава кольчуги, своего. Тут же забыл о нем.

Тогда-то он и понял, что стрелы кончились.

Уже успел привыкнуть за два дня к постоянному злому шороху, когда они пролетали над головой, обрушиваясь на ряды тех, кто отваживался пересечь Ситу. На черные росчерки, закрывающие солнце. На вскипающую воду, когда стрелы промахивались мимо цели.

А на двенадцатой атаке за неполный день они закончились. Возы опустели, и мальчишки, разносившие пучки, перетянутые кожаными ремешками, больше не появлялись со стороны обоза. Лучники сменили свое оружие на топоры и фальчионы, но не лезли вперед, предоставляя возможность ликвидировать прорыв пехоте, благо силы были на их стороне.

Основные части армии горного герцога еще шли, были где-то на равнинах, обещая подтянуться через несколько дней, и пока единственный проходимый брод Ситы на ближайшие восемьдесят лиг вот уже два дня прощупывали передовые отряды да Монтага.

И потому ириастцы держали берег. Держали, чтобы не дать создать плацдарм раньше времени и чтобы те товарищи, кто в лиге отсюда, за холмами и болотистым лугом, спешно строили укрепления у Бутылочного Горла, на Рионской дороге, завершили приготовления, пока армия, шедшая из Треттини, занимала место на квадрате Четырех полей, между Ситой, лесом и Пыльными холмами.

Сигнал от светлячка. Он исчез, а Вир, машинально вскинувший левую руку, поймал на щит, который все считали донельзя странным, арбалетный болт.

Удар вышел что надо. Щит Мальта не пробило, кость не сломалась, но Вира развернуло по инерции, и кожаный ремешок сильно врезался под подбородок. Стреляли с баржи, которую уже подожгли, и она, развернувшись поперек течения, кормой застряла на мели.

Туда бросились несколько воинов, чтобы избавиться от стрелка, а Вир, обогнув труп лошади, торчащий на мелководье, оказался один на один с тремя противниками. Первый ничего не успел сделать, ученик Нэ щитом прижал его правую руку с тесаком и рубанул мечом по бедру. Ногу не перерубил, замах был не тот, но достал до кости. Прикрылся щитом, отшатываясь, когда бородатый крепыш взмахнул, точно перышком, цвайхандером. И на этом для него все закончилось: кто-то из арбалетчиков «Виноградных шершней», россыпью стоявших на песчаном берегу, вогнал тяжелый болт в щеку воина с двуручником.

Третий, проворный, хоть уже и немолодой, с седой щеточкой усов над оскаленными зубами, почему-то без оружия, бросился ему под ноги. Сбил и, когда Вир спиной рухнул в воду, ловко сел ему на грудь, прижимая ко дну.

В мутной красноватой воде ученик Нэ увидел множество пузырьков, вырывающихся из носа и рта. Стальные пальцы вцепились ему в горло, вдавливая затылок в ил. Правая рука оказалась прижата коленом напавшего. Вир попробовал выкрутить запястье, чтобы дотянуться мечом, но не вышло.

Ударил левой. Попал кромкой щита во что-то мягкое, хват ослаб на мгновение, но недостаточно для того, чтобы поднять голову над поверхностью и вдохнуть.

Теперь вместе с ним было меньше чем двадцать два светлячка. Тварь, что пришла в Риону, постепенно отбирала у молодого таувина силы. Светлячки засыпали каждый день. И он тратил их с осторожной расчетливостью скаредного банкира. Так, как научила Лавиани. Её злая, порой жестокая манера вбивать в него знания напоминала Нэ.

— Шаутт знает когда тебе пригодятся таланты, малыш! — твердила сойка, то и дело опрокидывая его на пол искусной подсечкой или ударом. — Ты легко можешь превратить их из силы в слабость. Если будешь надеяться только на них. Учись драться, учись выживать, учись быть внимательным и просчитывать последствия каждого действия в бою, без чужой помощи! Ты щедро одарен рисунками, любая сойка бы лопнула от зависти. Я так лопаюсь прямо сейчас, рыба полосатая. Но, по сути, не важно, сколько их у тебя. Один или двадцать, если есть только они и нет умений. Если ты тратишь только их, не рубя мечом и не ударяя кулаком, как обычные люди. Помяни мое слово, ты потратишь все таланты, и именно в этот момент они тебе понадобятся. Придет шаутт, великан, папаша Темного Наездника или все Шестеро голышом — не важно. У тебя не останется никаких возможностей оказать им сопротивление.

Вир верил её словам. И помнил драку со Шревом, который почти не пользовался талантами, легко противостоя ему. А еще помнил, как луч из щита Мальта сожрал все оставшиеся татуировки, и возвращались они назад не быстро.

Но иногда в бою он не видел иных способов. Поэтому использовал талант — и человек, топивший его, подлетел вверх. Наверное, со стороны это было весьма необычное зрелище, как вопящий подскочил свечкой к небу, дрыгнув ногами, а затем рухнул к твердой земле, чтобы больше уже никогда не встать.

Но что там было, Вир не следил. Он сел, отчаянно хватая ртом воздух. На него метнулось темно-коричневое размазанное пятно. Все, что он смог сделать, — снова упасть в воду. Пятно пролетело над ним, на миг закрыв солнце. Копыта ударили рядом с головой. Лошадь без седока умчалась к берегу.

Встал, тряся башкой, точно пастуший пес после купания, разбрасывая вокруг себя капли воды, летевшие с чуть серебристых отросших волос. Шаутт знает где и когда он потерял шлем, который был на нем совсем недавно. Остался на дне, после того как лопнул ремешок...