Страница 60 из 94
Часть 1 Глава 11
Ночь с 5 на 6 мая, Нестингер, Люк Дармоншир
Люк очнулся в полной темноте и тишине, голый, слабый, скорчившись на боку. Воздуха было мало и ощутимо пахло гарью и кровью. Сколько он провалялся без сознания –непонятно.
Браслет на запястье холодил тело. Ночное зрение не работало — так слаб Люк был.
Он пошевелился — слава богам, шевелиться он мог, — протянул руки вперед и тут же наткнулся на камень. Ощупал все вокруг себя, сбивая ладони об известняк — он лежал в узком каменном кармане шириной метра полтора на два, между двух вставших высокой аркой глыб. Похоже, ветер, коим он был на момент обвала, вытолкнуло сюда, в полость, и тут-то он и обернулся.
Дармоншир постарался докричаться до Тамми и Нории — но, видимо, толстый слой камня не пропускал мыслеречь, потому что не было ощущения, что его слышат, будто слова растворялись в камне.
— Ну что, попался, счастливчик? — каркающе сказал он себе, парадоксально жалея, что нет сигарет: не закурить, не вдохнуть дым, чтобы успокоиться, — хотя воздуха и так было мало, и от удушья он умрет явно раньше, чем от голода или жажды.
Люк снова обернулся ветром, заметался по крошечному карману — но, сколько он ни струился меж глыб, нигде не было ни прохода, ни движения воздуха, с которым можно было бы сбежать, вытечь на поверхность. Он ветром пролезал между камней, он тыкался в тупики, он, отчаявшись, воздушным тараном бил по глыбам, но те даже не шевелились, надежно прижатые другими. Неизвестно, сколько Люк так метался, пока отчаяние и слабость не взяли свое — и он снова скорчился на полу, слушая далекое-далекое сотрясание почвы: все же вибрация от выстрелов артиллерии долетала и сюда, — и надеясь, что какой-нибудь взрыв сдвинет камни и проход все же найдется.
— Или засыплет тебя, — снова произнес он вслух. Сел, закрывая глаза, сотрясаясь от дрожи: холодно здесь было. И страшно. На сколько здесь хватит воздуха? На часов шесть? Десять?
Зашарил руками по стенам, откатывая какие-то булыжники — вдруг получится прокопать себе проход? На пол сыпалась известняковая крошка и щебень, он ломал себе ногти — но со всех сторон рано или поздно натыкался на твердую породу.
Выругался, снова обернулся, снова заметался по своей тюрьме — хоть какое-то действие, хоть что-то! Но выдохся еще быстрее, вернулся в свой карман, свалился на пол без сил — и там, глядя в черноту над собой, впал в вязкое забытье, в котором виднелись ему лица и деда Кристофера, и Луциуса, и матери, и Марины. Выплывал он из него только от вибраций артиллерии и содроганий холма, с тупым интересом ожидая, придавит его все-таки или нет… затем снова впадал в дрему.
Тело покрылось холодным потом, дышать становилось все труднее, и сердце бухало как молот — когда от очередной вибрации совсем недалеко что-то утробно заскрипело, стало просаживаться… холм дрожал, а Люк с удивлением обнаружил себя в воздушной форме, прижавшимся к «потолку». Видимо, тело соображало быстрее, чем он.
Когда камень перестал сотрясаться, Люк осторожно скользнул в одну сторону, в другую. Сквозняка он так и не ощущал, и это было сродни продлению агонии. Но он упорно скользил по крошечным, только что образовавшимся кавернам между камнями, пока не попал в карман пошире. Тут сильнее пахло гарью, а на земле обнаружилось несколько железяк — значит, он сейчас ближе к выходу, если учесть, что машина почти успела выехать.
«Если только их не забросило сюда взрывом», — сказал скептик внутри.
И опять повторилось все — и ощупывание камней, и попытки докричаться до Нории и Тамми, и поиски выхода, и время отчаяния, и безрезультатное раскапывание. Он так устал, что еле мог пошевелиться, и снова впал в забытье.
Что там с армией? Что с захватом Норбиджа? Справятся ли они без него?
Конечно, рано или поздно обнаружат, что он пропал, и, возможно, даже догадаются посмотреть под обвалившимся холмом… если только снаружи есть хоть какие-то визуальные свидетельства обвала. И если свои одержат победу, то его, возможно, даже начнут искать.
И пусть воздуха тут хватит на сутки-другие, слишком много «если» для выживания.
Он снова вспомнил про Марину, представил, что с ней будет, если он повторно так нелепо погибнет… и стало совсем кисло. Захотелось побиться головой о стену, что он и сделал. Вновь посмотрел наверх, в темноту.
— Послушай, — проговорил Люк, — слишком нелепо погибнуть так, не находишь? Должен же быть какой-то выход… он просто обязан быть. Очень странное ощущение, когда ты еще говоришь и дышишь, — он шумно вдохнул воздух, — но уже фактически мертв. Только и остается, что молиться, правда?
Тишина была ему ответом.
— Я слышал, — сказал он через полчаса забытья, словно и не прекращал разговор, — что нужно пообещать что-то… принести обет. Честно говоря, я уже и почку готов принести и, так уж и быть, повторно отдать ногу… но зачем тебе моя нога… снова, — он хрипло и безумно засмеялся.
От смеха посыпались камушки сверху. Холм словно оживал время от времени, скрипел, хрустел, утробно ворчал, грозясь раздавить его, Люка. Темнота взирала на него неодобрительно.
— Я пообещаю… пообещаю… черт, мне и отдать-то нечего, я уже и свою жизнь прообещал, — невесело хмыкнул он. — Бросить курить… ну, ты же не моя мамочка. Нет, ты, конечно, отец, все такое, но вряд ли тебя волнует табак… Пообещать наплодить еще с десяток Дармонширов? Марина может расстроиться, я не могу обещать за нее, — он сам понимал, что несет чушь, но эта странная полумолитва, полубред было последним, что показывало ему, что он жив. — Да и какой это обет для меня? Это удовольствие, — он снова засмеялся в темноту. А затем замолчал, выравнивая дыхание и слушая, как успокаивается истерично бьющееся сердце, и сам не заметил, как снова ушел в сон.
Проснулся от далеких, ощущаемых как вибрация, ударов артиллерии и привычного содрогания холма, мокрый от удушья, с пересохшим горлом, готовый все отдать за глоток воды, и еле-еле сумел сесть. На чистой жажде к жизни обернулся ветром, пронесся по щелям и уголочкам — вдруг сдвинулось еще что-то, вдруг найдется выход? Но камни стояли плотно и цепко.
Он вернулся в свою камеру и обернулся, свалившись на пол. Подполз к стене, снова сел.