Страница 60 из 88
Глава 18
Длинная вереница добротных возов, запряженных теми самыми орловскими битюгами, медленно втягивалась в подворье купца первой гильдии Веретенникова. Шум, гам до небес поднимались. Чувствуя скорую кормежку и теплое стойло, протяжно ржали лошади. Весело перекрикивались возницы с охраной. Уставшие за два с лишним месяца пути с Архангельска, они уже представляли, как после жаркой баньки усядутся за сытый стол с пивом и вином, а потом улягутся под теплый бочок жен и подруг. Шуму добавляла и возня вездесущих мальчишек, галдящих возле обоза и выпрашивающих баранку или сахарный кренделек.
Улыбался и Михаил, спрыгнув с первого воза и ухватившись за массивную дубовую воротину. Предчувствовал скорую встречу с семьей — кареглазой супружницей Аленой и тремя сорванцами. Страсть, как соскучился. Почитай, каждый вечер за эти два месяца про них вспоминал.
Хотел обнять, расцеловать, подарки подарить, что из Архангельска привез. Супруге — теплую пуховую шаль и черные сафьяновые сапожки, мальчишкам — по настоящему булатному ножику с рукоятями из рыбьей кости. Было еще кое-что, чем он хотел семью порадовать. Ведь, хозяин, Афанасий Прокофьевич, самолично ему должность старшего своей охраны предложил и такой оклад положил, что вслух сказать страшно. Теперь точно можно было забыть и про голодные дни, и про рваную одежку у деток.
— Старш[О]й! — со спины к нему подошел Чешко, рыжий парнишка, что в обозе у хозяина в порученцах ходил. От этого вечно, как надутый индюк ходил. — Тебя Афанасий Прокофьевич кличет.
Михаил степенно кивнул. Быстро оглядел себя, чтобы все с одеждой в порядке было. Рубаху поправил, штаны от соломы отряхнул, волосы пригладил. По-другому никак. Чай теперь не обычный охранник или возница, а самый главный в обозе. Большой человек.
— Э-э, — мальчишка рядом с ним мялся. Судя по смущенному лицу, сказать что-то хотел. — Хозяин хмурной очень. Сказывают, с каким-то важным господином вчерась встречался, и вроде о тебе гутарили.
Нахмурившись, Михаил задумался. Сглазил, похоже. Нечего было раньше времени радоваться, планы строить. Как говориться, хочешь, чтобы твои планы не сбылись, расскажи о них Богу.
Может еще все обойдется, вздохнул он. Вдруг хозяин просто какое-то поручение решил дать по приезду домой.
-… Вроде из благородных был господин, — мальчишка понизил голос до шепота и заговорщически наклонился. — И даже одаренный.
А теперь все внутри у него разом упало. Сразу же догадался, что это был за благородный господин из одаренных. Боярин Зауров, сука, что никак его в покое оставить не хотел. Выгнав из отцовой дружины всех старых дружинников, Зауров-младший особо не взлюбил Михаила за его независимый нрав. Пообещал, что тот даже золотарем в столице не найдет работу. Мол, пока не придет к нему, не повинится, не упадет в ноги, ничего ему не заработать здесь.
С той поры Михаил, опытный мастер боя, участник не одной военной компании, и бедовал. На имперскую службу пытался поступить, не брали. По найму в боярскую дружину просился, отказывали. Даже на завод простым мастером хотел пойти, чтобы семью прокормить. К счастью, сюда, к купцу Веретенникову, взяли. Неужели и отсюда попросят?
— Здрав буди, Михайла, — купец, как и настоящий старовер, выглядел соответствующе. Был изрядно дороден, массивен, с густой окладистой бородой с проседью. На нем серый пиджак из дорого английского сукна, жилетка такого же цвета, выглядывают большие золотые часы Брегеты. — Пошли, поговорим.
Отошли в сторону от обоза, чтобы окружающие «уши не грели». Веретенников шумно высморкался, вытерся красным шелковым платком, который затем долго и основательно складывал. Похоже, не знал, как приступить к разговору.
— Повиниться хочу перед тобой Михайла. Не в моем правиле своей слово менять, но…
У Михаила сжалось сердце. Точно, покажут ему на дверь.
— Придется уйти тебе… Пойми, Михайла, не могу я иначе, — от смущения Веретенников нещадно потел, отчего то и дело приходилось вытирать со лба пот. — Даже с моими миллионами не с руки мне тягаться с благородными. За ним ведь и другие встанут, коли я артачится начну. Я же один одинешенек останусь…
Михаил кивнул, с трудом сдерживая эмоции. Злость и ярость изо всех сил рвались из него. Жутко хотелось взять в руки верный карабин и пойти в известный ему дом, чтобы спросить с его хозяина за все.
— Ты, Михайла, только зла не держи. Не могу я иначе.
Купец протянул ему пачку ассигнаций. Рублей пятьдесят, по виду. Для одного много, а для семьи настоящие слезы. Два месяца протянут, а после из квартиры турнут.
Теперь точно уже никто на работу не возьмет. В городе слухи быстро расходятся. Скажут, если уж сам Веретенников испугался, то и нам не с руки в такое влезать.
— Прости, Михайла, если сможешь…
Мужчина опять кивнул, стараясь не смотреть купцу в глаза. Не хотел, чтобы тот видел, что внутри него творится. Нельзя ему сейчас такое показывать, а уж тем более выплескивать из себя. Он ведь мастер боя и такого может натворить сгоряча, что и вдесятером не расхлебать. Этого, по всей видимости, опасался и купец, очень осторожно подбиравший слова.
— Бог простит, Афанасий Прокофьевич, Бог простит, — выдохнул Михаил, и пошел прочь от двора.
— Михайла, деньги, — крикнул ему вслед бывший хозяин, держа конверт на вытянутых руках. — Возьми, Христа ради.
Веретенников аж взбледнул с лица. Видно, вообразил, что бывший работник на него зло затаил и захочет отомстить. А от бывшего мастера боя можно было такого ожидать, от чего и два десятка охраны не защитят. Многие в столице еще помнили, как во время одной из дворянских буч мастер боя с одним лишь ножом вырезал целый отряд противников.
— Возьми, Михайла, возьми. Еще добавлю…
Криво усмехнувшись, Михайла мотнул головой. Пора заканчивать весь этот цирк, а то зрителей становилось все больше и больше. Все равно деньги придется брать. Гордость, конечно, гордостью, но нужно и о семье подумать. Кто знает, когда теперь еще работу найдет.
Взял пачку ассигнаций, сунул их за пазуху. Вот теперь пора уходить.
— Домой… Не-ет, сейчас не грех и стопку пропустить, — задумавшись, он кивнул своим мыслям. Настроение было полный швах. Не знал, что теперь дома говорить. Они ведь так радовались, что ему удалось устроиться. — Тогда в трактир. Хоть душу отведу…