Страница 34 из 36
Вернулся дедуля и сообщил, что слесарь придет не раньше половины седьмого.
— Приехали! — нахмурился Гавр. — Не успеем ни на юбилей, ни на передачу в клуб. Будем выбираться через дымоход.
— Как это?
— Сейчас увидишь. Бабушка! — крикнул он. — Ждите слесаря, а мы катапультируемся через соседа.
— Веру пожалей! — взмолился дедуля. — Вдруг сорветесь?
— Нас хранят небеса, — отозвался Гавр. Он повел Веру на балкон, который впритык соединялся с соседним, их разделял только металлический щит. — Вот здесь нужно ухватиться, — пояснил Гавр. — Тут перешагнуть, а там перелезть. И все. Никаких сложностей. И я, и сосед делали так десятки раз, когда ключи теряли. Только у него другой подъезд. Не побоишься?
— Да это же пустяки по сравнению со всем предыдущим, — улыбнулась Вера. — Мир был бы невообразимо скучен, если бы в нем не существовало преград.
— Тогда — полезли!
Гавр первым перебрался через барьер, а затем, протянув руку, помог перелезть и Вере. У нее получилось это столь ловко, что Гавр даже заметил:
— Тебе бы балконными кражами заниматься, — за что и получил порцию холодного снега в лицо.
Отряхнувшись на чужом балконе, Гавр постучал в стекло. С той стороны замаячила фигура соседа.
— Открывай, Михаил! — крикнул Гавр. И добавил, обращаясь к Вере: — Жаль, грим смыл — ему бы понравилось…
8
— Вон мой отец, слева от микрофона, — сказала Вера, показывая пальчиком на сцену. Там стоял стол и с десяток стульев, на которые уже рассаживались мужчины и женщины.
Зал, как ни странно, был полон. Толпились даже возле стен и дверей. Здесь же стояли и Вера с Гавром, придя в Дом журналистов три минуты назад и еле поспев к началу. Вера помахала отцу рукой, а тот, заметив ее, сурово нахмурил брови.
— Я исчезла из его жизни на двадцать четыре часа, вот и обижается, — шепотом объяснила Вера. — А где же мама?
— Что же он тогда сделает с твоим будущим мужем? Подумать страшно, — отозвался Гавр. — Может, мне пока спрятаться в буфете?
— Ты-то здесь при чем?
— Все-таки мы проходим по категории «избранники небес», — проворчал Гавр с легкой обидой.
— Тише! — дернула его за рукав Вера.
Маститый седовласый поэт взял микрофон и начал вступительную речь. Прежде всего он поздравил юбиляра — профессора МГУ, доктора филологических наук, поэта и переводчика Родиона Сергеевича Жуковского, чье сорокалетие творческой деятельности здесь отмечалось, затем представил его коллег, критиков, литературоведов, просто друзей, пришедших на вечер.
— …И я рад, — гремел его голос в зале, — что поэзия все еще не умерла, что стихи продолжают читать и возвращаются к ним вновь и вновь, как к спасительным островкам в разлившемся вокруг нас море ненависти. Русская поэзия сильна своим духом…
При этих словах из-за кулис вышел маленький человек в сером пиджаке, чем-то весьма напуганный. Он подбежал к маститому поэту и зашептал ему что-то на ухо. Тот дернул плечом, головой, потом произнес в микрофон:
— Прошу прощения, но наш вечер ненадолго откладывается, — и торопливыми шагами ушел со сцены.
Публика недоуменно зашумела. Серый пиджак умоляюще поднял руки, призывая к вниманию:
— Администрация просит немедленно, не задерживаясь, покинуть зал и Дом журналистов. Только что в дирекцию позвонил аноним и сообщил, что в одно из помещений заложена бомба. Сотрудники ФСБ и милиции уже выехали и будут здесь с минуты на минуту. — Сказав это, он бросил микрофон на стол и исчез за кулисами.
Слова его возымели действие, хотя мало кто поверил в серьезность угрозы. «Бомбы» в Москве стали подкладывать столь часто, что к ним уже привыкли. Это превратилось в национальный вид спорта. Люди недовольно задвигали стульями, начали подниматься. Сконфуженно потянулись к выходу поклонники поэзии, случайные гости. Эвакуировался через черный ход персонал. Через пять минут зал опустел. На сцене остался сидеть лишь сам юбиляр, а возле дальней стены стояли Вера с Гавром. Родион Сергеевич взглянул на них и улыбнулся.
— А ты почему не уходишь, Вера? — спросил он в микрофон, и голос его глухо разнесся под сводами зала, словно он говорил в египетской гробнице.
— Вот еще! — ответила дочь.
— А кто этот молодой человек? — зазвучал голос «Тутанхамона».
— Сапер! — отозвался Гавр.
— Тогда идите сюда, поближе. — И Родион Сергеевич положил микрофон на стол.
Пока они шли к сцене, из-за кулис выглянул Серый пиджак и закричал:
— Как, вы еще здесь?! Господин Жуковский, уходите, уходите немедленно! Часовой механизм заведен на шесть тридцать! Вы что, шутите? — Махнув с досадой рукой, он испарился.
— Что же я буду, как крыса, бегать туда-сюда, — произнес Родион Сергеевич. — Да и не верю я в подобную чепуху. Все это нарочно придумано — чтобы вечер сорвать. Я даже догадываюсь — кем. В кои веки народ собрался послушать мои стихи, и на тебе! Жаль…
— Не огорчайся, па! — сказала Вера и погладила его по плечу. — Плюнь на них на всех.
— Конечно, такая поэзия им как кость в горле, — проворчал отец. — Вот если бы что-нибудь с матерком да про сортиры… Они бы и под Пушкина бомбу подложили. Впрочем, так и произошло. Ничего не меняется в мире. Сколько там времени?
— До взрыва — восемнадцать минут с четвертью, — ответил Гавр.
— Тогда пошли в буфет, я вас угощу чем-нибудь. Напоследок.
Странно было идти по пустому Дому журналистов. Всюду горел яркий свет, работал телевизор в холле, дымились в пепельницах сигареты, а люди исчезли, словно их заколдовала и похитила телесную оболочку злая ведьма. И теперь они невидимо и неслышно ходят вокруг, сталкиваясь, мучаясь, но не в силах вымолвить ни слова. Не произойдет ли такое со временем со всей Россией?
Буфет также был пуст, и Родион Сергеевич, зайдя за стойку, отобрал лучшую бутылку коньяка, плиточный шоколад, лимон, бутерброды с икрой и вернулся к столику.
— Па, ты хоть заплати, — сказала Вера.
— Не буду, — упрямо ответил отец. — В знак моральной компенсации. Ну-с, молодой человек, за ваше здоровье!
— Если бомба все же взорвется, оно нам уже не понадобится, — пробормотал Гавр, опрокидывая рюмку.
— В самом деле, Вера, тебе бы лучше уйти, — сказал Родион Сергеевич. — Мало ли что.
— Па! — возмутилась дочь. — Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя в такой момент? Чего бы я тогда стоила?
— Ну а вы, молодой человек? Вам-то что здесь торчать?
Гавр наполнил рюмки.
— Я еще не допил весь коньяк, — улыбнулся он. — Жаль, если пропадет такая прелесть…
— Постойте, постойте! — Родион Сергеевич начал всматриваться в его лицо. — Не вы ли — тот нахальный, самоуверенный фрукт из телепередачи? Похитивший мою дочь, насколько я понимаю?
— До взрыва осталось одиннадцать минут, — напомнил Гавр. — Простим все наши прегрешения. И обратим в эти последние мгновения взоры наши к глубинам души.
— Хорошо говорит, подлец, убедительно! — согласился Родион Сергеевич. — А где же ФСБ, собаки, минеры?
— Приедут часа через два, когда поздно будет.
— А мама где? — спросила Вера.
— Слава Богу, что не поехала. Точно знала, чем кончится.
— Ты очень расстроен?
— Пустяки.
— Почитайте свои стихи, — попросил Гавр. — У нас еще есть время. Целых семь минут.
И Родион Сергеевич, выпив коньяку, негромким голосом поведал им о Белой Рубахе, вышитой синими васильками, горькой рябиной, журавлиной стаей, звонкими ручьями, на которой все увядает, когда уходит любовь, но зацветает — когда она возвращается… Притихшие Вера и Гавр слушали его, боясь шелохнуться, настолько сильна была печаль и надежда, звучащая в словах. А когда он закончил, рассеянно проведя рукой по глазам, они словно бы оказались на лесной поляне, напоенной ароматом трав, вдали от чумного города, под чистым голубым небом, среди тишины и покоя.
— Родион Сергеевич! — произнес вдруг Гавр взволнованно. — Я прошу у вас руки вашей дочери.
— А сколько там у нас осталось времени? — ничуть не удивившись, спросил отец.