Страница 64 из 72
С того места, где он лежал, Пинч краем глаза заметил Икрита. Большое существо за что-то тянуло. Сначала Пинч не мог понять, что именно, но потом каменная решетка прояснила это. Кваггот уходил через потайную дверь, оставляя его одного.
Мошенник не понял. По словам Манферика, он должен был быть заперт в драгоценном камне или мертв, а его дух должен был рассеяться по всей вселенной. Он, конечно, чувствовал и то и другое, но не сожалел об ошибке нежити. Должно быть, что-то пошло не так, разрушило заклинание и прогнало Манферика прочь. Может быть, помощь прибыла как раз вовремя. В его время случались и более невероятные случаи везения.
Наполовину ожидая и надеясь увидеть своих друзей, находящихся позади него, Пинч начал подниматься. Он протянул свою костлявую, наполовину сгнившую руку…
Извивающаяся личинка шлепнулась на пол рядом с его большим пальцем.
Это не мог быть его большой палец — ну, не эта же серо-зеленая разлагающаяся штука. Это была рука Манферика, это была…
Пинч медленно поднял взгляд и осмотрел пол. Вот он, источник треска, который приветствовал его, когда он проснулся — россыпь кристаллических осколков и порошка. Это были остатки камня Манферика. Он поймал его в ловушку, и Икрит разбил камень, как и обещал нежить.
Но теперь он был в разлагающемся теле Манферика, а этого не должно было случиться.
Вожак, спотыкаясь, поднялся на ноги, борясь с незнакомым телом. Все в нем было неправильной длины и формы, с неправильным движением мышц. Он, пошатываясь, подошел к большому зеркалу, висевшему над сундуком. Свет, который был болезненно ярким — для его глаз, был тусклым в стекле, и его едва хватало, чтобы отразить черты его лица. После одного взгляда Пинч был благодарен зеркалу за это.
Пинч считал себя лишь слегка тщеславным, но такая оценка была невозможна, когда человек не мог по-настоящему смотреть вне себя. Намеренно или нет, Манферик дал мошеннику такую возможность. Зеркало отражало ужас — извивания и подергивания существ, которые жили под кожей, отслаивающиеся участки кожи головы, черные разорванные останки, которые когда-то были губами; даже язык превратился в распухшую, сочащуюся массу. Могильный червь извивался в маленькой щели между его зубами.
Пинч поперхнулся. Его тошнило, но тело не слушалось. Внутри него не было ничего, даже дыхания, чтобы он мог бы дышать. Нежити не ели, не дышали. В их жилах не текла кровь.
Теперь он понял уровень своего тщеславия. Если он обречен, оставаться таким, как сейчас, он предпочел бы умереть. Его лицо и волосы — никакая красивая одежда никогда не скрыла бы этого. Это было больше, чем просто клеймо на его руке. Он протестовал против этого, но когда все мысли закончились, он знал, что будет жить — даже сохранит свое старое ремесло. Но это было совсем другое. Он больше не был Пинчем; он даже не был мужчиной. Жизнь монстра была невыносима.
Возможно, Пинч унаследовал от своего отца больше, чем он когда-либо подозревал, потому что, когда он, наконец, оторвался от ужаса, с которым столкнулся, он не сдался. Перед ним встал выбор — покончить с этим, хотя он не был уверен, как именно может умереть нежить, — но он отверг этот план в пользу другого. Пока Манферик шел в подземелье, была надежда, что он сможет заставить существо изменить то, что оно сделало. Если он умрет, пытаясь, то, конечно, это будет не хуже, чем сейчас.
Решимость наполнила его, придала ему отблеск света, который наполнял глаза Манферика. Сдерживая отвращение, которое наполнило его, мошенник протестировал свое новое тело, поднялся на ноги и решил отплатить монстру за то, что он сделал.
Не имело значения, куда тот отправился, надев его собственную оболочку; было только одно место, куда он мог пойти в ней. Это было подземелье. Если бы Манферик бродил по залам дворца, он не мог последовать за ним. Его последняя надежда заключалась в Икрите. Если Тимора повернет свое колесо в нужную сторону, мошенник знал, что, возможно, ему удастся выследить грубого слугу Манферика в логове мертвого короля.
Шаркая к потайному ходу и сбрасывая мягкие капли своего позаимствованного тела, Пинч открыл стену и отправился на поиски своей добычи. Пока он спускался по ступенькам, его разум нетерпеливо искал самое грандиозное наказание для мерзкого Манферика, какое только мог придумать.
19. Ходячие мертвецы
Первое, что заметил мошенник, осторожно спускаясь по узкой лестнице, была сверхъестественная яркость этого места. Потом он понял, что не захватил с собой ни свечи, ни фонаря. Было, по крайней мере, одно преимущество в обладании телом нежити, хотя оно вряд ли компенсировало преступление, совершенное над ним.
Следующее, что заметил Пинч, было то, насколько легче ему стало искать дорогу. Теперь он понимал, почему кваггот так легко передвигался по туннелям. В темных проходах было не темнее, чем в пасмурный день.
Вопрос был в том, куда делся зверь? У существа была значительная фора, и оно могло выбрать любой путь. Единственный ресурс мошенника — покрытый пылью пол, теперь был бесполезным ориентиром. Все следы были перемешаны и перепутаны многочисленными приходами и уходами, и разобраться в них стало невозможно.
Но мошеннику просто повезло, потому, что кваггот показался как раз в поле его зрения. Огромный белый зверь неторопливо шел по коридору, не подозревая, что за ним следят.
Вторым удачным моментом было то, что смерть не лишила Пинча всех его навыков. Он все еще знал, как нужно подкрадываться и прятаться, хотя знать — это не то же самое, что делать. Одно дело знать, как действовать осторожно, но мошенник не был уверен, что сможет заставить гниющее тело, которое было его тюрьмой, сотрудничать. Был только один способ узнать, и это был путь попытки. Он двинулся в путь так легко, как только мог, но в его стремлении к скрытности каждый шум мучительно усиливался. Не было времени, чтобы как следует ощутить тело нежити, поэтому каждое движение сопровождалось множеством царапин и ударов, которых мог бы избежать даже самый тупой новичок — особенно Пинч, если бы он был в своей собственной плоти. Его босые, как кости, ступни заскрипели по твердому камню. Маленькие кусочки его тела мягко шлепались в лужи на мокрых местах. Это были негромкие звуки, но они были достаточно громкими для уха и гордости Пинча.
И они не прошли незамеченными. Несколько раз Икрит останавливался и подозрительно оглядывался, даже в те моменты, когда Пинч клялся себе, что не издавал ни звука. Зверь сморщил свой широкий нос, и именно тогда Пинч понял, что у него возникло еще одно осложнение.
Труп вонял. Это был «труп» а не он сам — мошенник отказался принять тело Манферика в качестве своей новой личности. Он подумал, что тело Манферика могло бы испортить воздух в парфюмерном магазине. Нос тела, по-видимому, был невосприимчив к собственному запаху, поскольку он не мог уловить его запаха, но, по-видимому, у кваггота не было иммунитета. Теперь ему приходилось не только быть незаметным, но, по-видимому, и оставаться с подветренной стороны от своей добычи. Если нет, то он был бы первым вором, которого когда-либо обнаружили по его запаху. Не та эпитафия, которую он хотел бы иметь на своей могиле, это уж точно!
Игра в кошки-мышки продолжалась, хотя так и не было ясно, кто был кошкой, а кто мышкой. Икрит останавливался слишком часто, чтобы удовлетворить Пинча, но, казалось, не приходил в смятение от присутствия мошенника. Это было почти так, как, если бы кваггот слышал что-то еще, что ускользало от притупленных ушей Пинча. Результатом был невыносимо медленный темп для вора. Он был абсолютно убежден, что время имеет значение, что его тело должно быть возвращено до коронации. После нее связать тело нежити с именем Манферик/Джанол/Клидис — было бы практически невозможно. Дворцовые придворные окружат существо, и между охраной и заклинаниями нежити будет невозможно приблизиться к повелителю ужаса. Пинч уже прикинул в уме, что лучшая надежда кроется в укрывающей неразберихе церемонии. Нежить был бы наиболее склонен отвлечься сейчас, прежде чем его триумф завершится.