Страница 95 из 121
«Этот парень фашист что ли? — недоумевал Раздолбай, переставая воспринимать происходящее, как реальность. — Я не сплю, но все это какой-то бредовый сон!»
До конца проспекта оставалась половина пути. Он сбавил шаг и стал прислушиваться к тому, что говорят вокруг. Беспокойные голоса сообщали новости одна другой тревожнее. Передавали слухи о сорока самолетах с верными ГКЧП бойцами, которые приземлились в подмосковной Кубинке. Говорили о спецподразделениях КГБ, которые вот-вот начнут разгон демонстрантов и штурм Дома Советов. Подсчитывали и сопоставляли силы. На сторону Ельцина перешло не то десять, не то пятнадцать танков и батальон десантников. Дивизии, которые двигались в Ленинград, остановили на подступах к городу, и они вроде бы перешли на сторону демократов, но может, и нет. На стороне Ельцина казачьи формирования — их командующий отправился в конный полк «Мосфильма» за лошадьми и оружием — будут защищать президента. Снова и снова говорили о штурме, который начнется то ли днем, то ли ближе к ночи, и все твердили — будем стоять до последнего, иначе снова аресты и концлагеря.
Широкая развилка в конце проспекта была перегорожена баррикадами, самосвалами и троллейбусами, развернутыми поперек дороги. Автокран с портретом Ельцина под щеткой дворника выгружал на шоссе бетонные блоки из кузова грузовика с флажком-триколором над кабиной. Длинная витрина, закрытая с внутренней стороны жалюзи, была обклеена листовками и расписана лозунгами. «Забьем снаряд мы в тушку Пуго» — прочитал Раздолбай и усмехнулся, оценив каламбур.[70] «Защитники демократии» начинали нравиться ему своей решимостью и присутствием духа, но он не мог разделить их порыв. Симпатизировать гробовщикам было невозможно, но они олицетворяли давно заведенный порядок и находились в своем праве, в то время как «защитники» были вопиющим нарушением порядка и сами вели ситуацию к столкновению.
«Зачем лезть на рожон? — не понимал Раздолбай. — Ясно ведь, что не будет концлагерей! Ну запретят газеты со статьями про свободный рынок и „СПИД-Инфо“. Неформалов постригут, снимут с них цепочки, проверят на тунеядство. Вместо „Макдоналдса“ снова будет какое-нибудь кафе „Лира“. Все это, конечно, неприятно, но как этому противостоять? Бросаться под танки и швырять в них бутылки с бензином?»
Раздолбай прикинул, стал бы он бросаться под танк или поджигать горючей смесью веснушчатого паренька в шлемофоне ради чизбургера с колой или права носить на поясе пулеметную ленту, и ему стало даже смешно от такой нелепости. Он бы расхохотался в голос, если бы витавшее в воздухе напряжение не пронизывало тело тревожными волнами.
Дом Советов был уже как на ладони. Баррикады вокруг него топорщились прутьями арматуры, напоминая туши гигантских рыб с вывернутыми плавниковыми костями. Издали было видно людей, которые разбирали брусчатку и по цепочке передавали камни куда-то вдаль. В сквере перед зданием стояла огромная монолитная толпа. Доносились усиленные колонками выкрики какого-то оратора — «не допустим… только мы… нас не сломить…». Раздолбай хотел подойти ближе и послушать, что там говорят, но вдруг со стороны гостиницы «Украина» прибежали трое парней.
— Идут войска на Белый дом! — закричал один из них.
— Танки идут на штурм! — поддержал второй.
По толпе пробежало электричество. Гигантские железные шары из страшного сна покатились друг на друга, и одному из них предстояло в этом столкновении рассыпаться. Шар, закованный в броню, рассыпаться не мог, и значит, разлететься предстояло другому шару, и не осколками, а обломками костей и кусками мяса. Раздолбай понял, что пора уходить. Ему стало страшно, но не страх был причиной того, что он стремился поскорее покинуть центр города. Если бы на Дом Советов двигались войска НАТО на «Абрамсах», Раздолбай считал бы людей на баррикадах героями и полагал бы правильным остаться с ними, чтобы метнуть в один из танков бутылку с бензином. Ему было бы в миллион раз страшнее, чем сейчас, и может быть, в последнюю минуту он решил бы сбежать, но, сбежав, твердо знал бы, что поступил позорно. Всю оставшуюся жизнь он ненавидел бы себя за трусость и восхищался бы теми, кто остался и принял бой. Уходя сейчас, он не ощущал ни капли стыда. К Дому Советов двигались свои советские войска под родным с детства красным флагом, и противостоять им казалось Раздолбаю не доблестью, а сумасшествием. Он не понимал, откуда взялись эти люди с триколорами и президент непонятно какой страны Ельцин, который призывает «давать отпор» своей армии. Не понимал, почему гробовщики, обеспокоенные «безопасностью граждан», двинули боевые машины в спокойный город, где неделю назад перебрасывались шарами со зрителями веселые клоуны. Не понимал, как люди, смотревшие на Новый год один и тот же «Голубой огонек», смогут через несколько минут убивать и давить друг друга. Принять одну из сторон было для Раздолбая все равно что выступить в драке на стороне мамы или дяди Володи, случись им вдруг по какой-то безумной причине сцепиться друг с другом в смертельной схватке. Он кричал бы от ужаса, хватал бы дядю Володю за руки, оттаскивая от мамы, и удерживал бы кулаки мамы, чтобы они не попали в лицо дяди Володи, но не стал бы хватать тяжелый предмет и бить дядю Володю по голове. Удержать и растащить в стороны сотни танков и тысячи наэлектризованных людей он не мог и хотел одного — чтобы никто не погиб ни с той, ни с другой стороны, и чтобы толпа возле Дома Советов, танки и баррикады каким-то волшебным образом исчезли. И пусть не будет больше «Макдоналдса», пусть придется всю жизнь ходить на комсомольские собрания и слушать о тлетворном влиянии рок-музыки, пусть эту музыку совсем запретят, и кассеты придется прятать в тайниках, как ленинскую «Искру», но только бы никого не убили! Если бы Раздолбай не потерял веру во всемогущего покровителя, к которому можно обращаться с любой просьбой, то он умолял бы его изо всех сил, но веры больше не было, и оставалось только повторять про себя: «Только бы ничего не случилось! Только бы не было никакого штурма и все разошлись по домам!»
От метро домой Раздолбай снова ехал на частнике. Он хотел рассказать водителю, что вовремя ушел от Дома Советов, который начали атаковать, но в машине работал радиоприемник.
«…дважды за сегодняшний день поступали сообщения о возможном штурме, но пока все спокойно, и, видимо, за начало штурма защитники Дома Советов принимали передислокацию войск», — сообщил репортер.
— Психику ломают, суки, — со знанием дела сказал водитель. — Сто раз будут имитировать штурм, а когда люди от страха овощами станут, разгонят тепленькими.
— Пусть лучше так, может, хоть никого не задавят, — ответил Раздолбай.
Он вдруг почувствовал, что не хочет пережидать этот волнительный день один в пустой квартире, и с полдороги попросил отвезти его на «Динамо» к родителям.
— Ты с ума сошел — приперся?! — ужаснулась мама, увидев его на пороге.
— Мам, там все спокойно. Я был в центре, видел, что происходит, — успокоил ее Раздолбай, чувствуя себя героем-разведчиком.
— Ты идиот совсем! — заголосила мама и залилась такими слезами, словно он явился без ног или с обожженным лицом. — Я же сказала тебе, сиди дома! Куда тебя понесло, когда танковый переворот в стране? Ты у меня единственный сын, ты что хочешь, чтобы я твои внутренности соскребала с асфальта?
— Мам, успокойся, пожалуйста! Не будет никаких внутренностей. Там дети сидят на танках, мороженое едят с солдатами. Я вышел на Тверской, осмотрелся — было бы неспокойно, тут же вернулся бы в метро. А там даже в «Макдоналдс» очередь стоит, как обычно. У Дома Советов огромная толпа собралась, построили баррикады, часть танков перешла на сторону Ельцина. Вот их вроде штурмовать собираются, но еще не начали. Люди говорят, будут имитировать штурм, пока нервы не сдадут у тех, кто на баррикадах, и тогда разгонят.