Страница 11 из 121
Чтобы не выглядеть дураком, Раздолбай не стал больше ничего уточнять, хотя смысл объяснения ускользнул от него, как если бы Мартин говорил по-английски, употребляя много незнакомых слов.
Снова раздали карты. Посмотрев прикуп, Мартин заказал не брать «кинга», с третьего хода умудрился сам же его забрать и обиженно изрек:
— Вы — дикие короли. Впарили номенклатурного «кинга» мне, я теперь нахожусь в совершенно диком просере.
— Старичок, карты — как жизнь, такая тебе выпала фишка, — пустился в рассуждения довольный Валера. — Вот я в армии играл ночью в подсобке в карты, пил с бойцами присланный тобой коньячок. Прапор застукал, сказал, что завтра все пойдут на говно. Идти в свинарник и грести большой лопатой свиное говно — не лучшее занятие для мирового интеллекта, но я решил, что раз жизнь бросает мне такую фишку — пойду на говно, как стоик. Но утром в часть приехал помощник прокурора, спросил, кто хорошо знает немецкий язык. В итоге я поехал на «Мерседесе» в чистый дом переводить документы, а все остальные пошли на говно. Будь готов принять плохую фишку стоически, тогда рано или поздно выпадет хорошая.
— Мудовая рабская психология фатализма, — отрезал Мартин. — Фишка должна всегда быть такая, какую хочешь.
— А-а, так ты хотел «кинга» забрать?
Валера и Раздолбай засмеялись, а Мартин вдруг не на шутку завелся.
— Я играю, чтобы расслабиться, поэтому не контролирую игру так, как свою жизнь. Если хочешь, чтобы я относился к этому серьезнее, то я могу.
— Ладно, боец, не заводись. Кто сдает?
Сдавать была очередь Раздолбая. Раскидав карты на троих, он отложил две штуки на середину стола в прикуп.
— Чаю попроси, пожалуйста, — попросил Мартин Валеру, которому предстояло заказывать игру.
Валера выглянул в коридор, чтобы позвать проводницу, и в эту секунду Мартин быстро подсмотрел и прикуп, и его карты.
— Ты чего? — удивился Раздолбай.
— Тихо.
Валера вернулся за стол. Мартин сохранял полную невозмутимость. Раздолбаю не хотелось выдавать Мартина и, возможно, ссорить приятелей, но еще больше не хотелось нечестно играть.
— Давайте пересдадим, — сказал он, — я сдал неровно.
— Ровно, ровно — у всех по десять.
— Пересдадим!
Раздолбай бросил свои карты на стол и смешал их с прикупом.
— Что за дешевое чистоплюйство? — разозлился Мартин.
— Карты подсмотрел, что ли? — догадался Валера.
— Да. Хотел тебе показать, как играть, если карты — жизнь. А ты… — Мартин обратился к Раздолбаю, — объясни, что тебе лично мешало молчать. Ты что — дико правильный король?
— Просто не хотел нечестно.
— Ты за честность всегда?
Раздолбай задумался. Мартин не раздувал ссору, а как будто хотел выяснить его позицию, чтобы завести мудреный разговор «за жизнь». Мудреные разговоры «за жизнь» Раздолбай любил, поэтому решил отвечать серьезно.
— В детстве врал иногда, конечно. В милиции, например, когда в женскую раздевалку подсматривал и меня поймали. А так — за честность всегда.
— То есть ты считаешь, что сейчас поступил честно, и всегда сделал бы точно так же? И сам бы в чужие карты никогда не взглянул?
— Не взглянул бы.
— Хорошо, а если бы мы играли на деньги и ты проигрывал?
— Все равно.
— А если бы деньги нужны были на операцию твоей маме, которая без нее умерла бы?
— Мартин, зачем такое предполагать?
— Я просто спрашиваю — ответь. Представь, что мы играем на большие деньги, которые нужны тебе, чтобы спасти мать. Другой возможности их достать у тебя нет. Ты проигрываешь и случайно получаешь возможность незаметно подсмотреть карты. Ты этого не сделаешь?
Раздолбай опешил. Мягкотелый Мартин превратился вдруг в сгусток энергии и обрушился на него с таким натиском, что уйти от неудобных вопросов было невозможно, а соврать, чтобы выглядеть в лучшем свете, значило перечеркнуть собственное утверждение, что всегда надо быть честным.
— Ради мамы подсмотрел бы, наверное, — нехотя признался Раздолбай.
— Значит, в иной ситуации ты готов сам поступить нечестно, но сейчас мешаешь поступать так мне и считаешь себя при этом дико порядочным. Что это, как не дешевое чистоплюйство?
— Но ты же не на деньги для мамы играешь! — почти взмолился растерянный Раздолбай.
— Ладно, что ты на него насел? — примирительно сказал Валера. — Пересдавай.
— Не надо пересдавать. Ты затронул жизненную философию и дико обломал мне расслабленную игру. Если наша игра — это жизнь, проигравшим вы меня не увидите.
Мартин взял листок с записанными очками и разорвал его на четыре части.
— Утверждать, что я в просере, вы не можете, так как теоретически я мог бы еще отыграться. Но закончим про чистоплюйство. Если в одной ситуации ты поступаешь честно, а в другой — готов честность преступить, не будет ли самым честным признать это перед собой, не корчить из себя порядочного и всегда поступать, как выгодно? Скажи мне.
Мартин снова обращался к Раздолбаю, который пребывал в полной растерянности. Он привык к простым понятиям, что есть хорошо, а что плохо, и никогда не сталкивался с такой казуистикой. Он знал, например, что его отчим дядя Володя — порядочный человек. Когда он продавал свою «шестерку», восстановленную после аварии, то честно говорил покупателям, что в ней было разбито, и в итоге продал машину дешевле, чем было возможно. Но это были не последние деньги, и лишних пятьсот рублей ничего не меняли в их жизни. А если бы меняли? Если бы от этих денег зависела жизнь мамы? Стал бы дядя Володя говорить правду тогда? Мартин замкнул в сознании Раздолбая какие-то цепочки, и привычные ориентиры обрушились. Он отчетливо понял, что если бы жизнь мамы зависела от полученных за машину денег, то дядя Володя скорее всего стал бы врать. А если бы не стал, то Раздолбай заявил бы ему, что принципы для него дороже маминой жизни, и смертельно с ним поссорился. Получалось, порядочность условна, а раз так — выходило, что Мартин прав, и честнее всего признаться себе в этом сразу. Какой смысл держаться за принципы, если знаешь, что в определенных обстоятельствах нарушишь их все равно?
— Допустим, я с тобой соглашусь… — заговорил Раздолбай, со страхом чувствуя, что вот-вот откроет тайну, которая испортит его мнение о себе самом и об окружающих людях. — Представь, что я оставил на вешалке пиджак, в котором лежат пять тысяч. Мы с Валерой на минуту вышли. Ты возьмешь деньги?
— Не возьму пять, не возьму десять, не возьму сто, потому что у меня нет в них нужды и они ничего не изменят в моей жизни, — ответил Мартин. — Но если бы на вокзале в Риге я должен был отдать пять тысяч, которых у меня нет, или иначе меня убьют уголовники, то я взял бы их из твоего пиджака. Станешь уверять меня, что ты бы не взял и выбрал смерть?
— Не знаю… Я бы у кого-то занял…
— Представь, что ты и так занял, продал все, что было, и собрал пять тысяч. Ты везешь их в Ригу, чтобы отдать бандитам, которые убьют тебя, если ты им не привезешь. По дороге на вокзал тебя обокрали в метро, и ты заметил это только в вагоне. Теперь украсть самому — твой единственный шанс. Пять тысяч торчат из моего пиджака. Утром без денег — смерть. Ты возьмешь?
— Наверное, возьму, но постараюсь потом как-то вернуть… — юлил Раздолбай, из последних сил цепляясь за остатки принципов.
— Потом вернуть будет дико поздно. Представь, что эти деньги я вез маме на операцию, о чем рассказал тебе за чаем. Ты точно знаешь, что без них она умрет, но если ты не украдешь их — тебя самого убьют завтра утром. Я вышел из купе. Твои действия?