Страница 2 из 11
Сергей еще некоторое время бросал на нее взгляды, но вскоре перестал. Ляльке, честно признаться, нравилось то, что он не делал трагедии из ее молчания. Наверное, поэтому с ним она разговаривала чаще, чем с другими, несмотря на то что, в отличие от наивного Димки, была уверена: Сергей прикарманивает их наследство. Странным образом в глубине души она все равно его уважала.
Сергей был совсем не похож на их отца, хоть и приходился тому братом. Говорили, что отец был ярким, шумным, много смеялся и всегда все делал по-своему. Сама Лялька отца почти не помнила. Это было странно, ведь с момента трагедии прошло всего три года и ей было почти двенадцать, когда вертолет с родителями разбился, но что-то словно не давало Ляльке их вспоминать. Особенно отца. Маму она иногда видела во сне, а образ папы сливался с образом Сергея, хотя тот не был ни шумным, ни ярким. Но если отбросить подозрения в краже денег их семьи, Сергей реально много делал для племянников. Он терпел Димкины загулы, терпел его ор и обзывательства, он не ограничивал их в деньгах и всегда следил за Димкиными успехами в универе и Лялькиными в онлайн-школе. Он частенько интересовался тем, что они сейчас проходят по тому или иному предмету. А уж то, что ради нее он пытался приобщиться к таким явлениям, как кей-поп и манга, Лялька воспринимала как подвиг, хоть ей и было неловко слушать его совершенно идиотские рассуждения на эти темы. Хотелось попросить его расслабиться и никогда больше не читать и не слушать того, в чем он все равно не в состоянии разобраться, но Лялька боялась его обидеть. Окажись она на его месте, вряд ли так старалась бы наладить отношения с племянниками.
Сергей, конечно, тоже ее не понимал. Сам он был уверен: это оттого, что они почти не общались до гибели родителей. Но на самом деле ее никто не смог бы понять. Ни у кого внутри не было такой пустоты, которую не заполнишь ни музыкой, ни книгами, ни перепиской с онлайн-друзьями.
Пустота появилась давно. Пожалуй, еще до гибели родителей. В момент, когда придурок Димка поссорился с Ромкой и тот перестал появляться у них на выходных. Когда родителей не стало, пустота разрослась до размеров Вселенной, но сама Лялька плохо помнила то время. Помнила только, что было очень страшно и почти все равно, что будет дальше. А потом Димка принял решение переехать из Лондона в Москву, потому что, видите ли, не мог больше находиться в доме, где они жили с родителями. Только Димка мог быть таким дураком, чтобы поменять один дом на другой, в который они точно так же приезжали всей семьей. Только он мог вот так, не подумав, разрушить все, что осталось у Ляльки в жизни.
– Стоило так нестись, чтобы все равно оказаться рядом на светофоре, – пробормотал Сергей, и Лялька посмотрела в окно.
Рядом с их машиной, близко притершись к ней боком, стоял мопед. Водителем оказался тот самый парень, который засовывал посылку в неподходящий по размерам рюкзак. Встретившись с Лялькой взглядом, он вдруг потянулся к ее окну и постучал. Лялька вздрогнула и шарахнулась в сторону, натягивая ремень безопасности.
Сергей ударил по клаксону и выругался. Парень убрал руку от стекла и, прокатившись вперед, поравнялся с Сергеем. Приподняв стекло шлема, он что-то сказал. В это время загорелся зеленый, и Сергей рванул с места так, что Ляльку отбросило на спинку сиденья.
– Идиот, – пробормотал Сергей, то и дело поглядывая в боковое зеркало.
Лялька оглянулась. Мопед отстал.
– Ты как? – с тревогой спросил Сергей.
– Нормально, – соврала Лялька и, схватив рюкзак, принялась рыться в поисках мобильного.
Ей нужно было написать Ромке. Прямо сейчас. Они ведь договорились, что больше у нее не будет тайн, что с любыми страхами и проблемами она может обращаться сразу, потому что он «испугался до чертиков и повторять не хочет».
Иногда, когда ее накрывало страхами и утягивало в бездну, Лялька вспоминала первые дни после аварии. Она провела в больнице около недели и каждый день – каждый без исключения – видела Ромку. После перерыва в три долгих года это было как заново научиться дышать. Только его присутствие спасало от воспоминаний об удушающем запахе гари, о связанных руках и чувстве беспомощности.
Три года она видела его исключительно на фото и изредка по видеосвязи, поэтому, увидев его вживую, в первый момент растерялась. Он перерос Димку, а еще стал таким красивым, что у Ляльки, стоило ей взглянуть на него, начинала кружиться голова. Димка нервничал и на каждое ее движение вопил, что ей нужно лежать, а Лялька думала, что ее брат все-таки ничего не понимает в девушках. Да она бы и под дулом пистолета не встала с кровати, потому что на ней была идиотская больничная рубашка.
Ромкины глаза в искусственном освещении палаты казались совсем зелеными. А еще никакая видеосвязь не могла бы передать то, как он пахнет. Димка суетился, без конца передвигал с места на место вазу с цветами, пытался шутить и всячески дергался. Ромка был спокойным и улыбался. А у Ляльки щемило сердце. Она ведь просто хотела его попугать. Она совсем не хотела, чтобы он пострадал, вытаскивая ее из горящей машины. Теперь же она еле сдерживала слезы, глядя на его забинтованные кисти и заклеенную переносицу. И плевать было на то, что лечащий врач списывал плаксивость на сотрясение. Голова у нее болела вполне терпимо. Плакать хотелось от страха, что его могло не стать в той аварии. И Димки могло не стать. И как же жить после этого?
Лялька мечтала, чтобы Ромка говорил, но тот то ли из-за присутствия Димки, то ли по какой-то другой причине большей частью молчал, лишь улыбался. А ей так хотелось слушать его голос, не искаженный динамиками. Сама она тоже молчала, потому что на нее напала какая-то нелепая, сковывающая неловкость. Казалось, любое неосторожное слово что-то разрушит, сотрет его улыбку. К концу проведенной в больнице недели, в течение которой они с Димкой приходили каждый день, она разрывалась между желанием видеть Ромку и вернуться к привычному общению по телефону. Потому что по телефону говорить было нестрашно. По телефону у него не было шанса увидеть, что она краснеет или, зажав рот, чтобы он не услышал ее писка, прыгает от радости по комнате.
На выписку Ромка не приехал. Ее забирали Димка и Сергей, и у Ляльки испортилось настроение. Она наорала на Димку за какую-то тупую фразу, а потом позвонил Ромка, спросил, как у нее дела, и в ее никчемном мире снова взошло солнце. Как бы пафосно это ни звучало.
Они разговаривали почти двадцать минут. Димка то и дело оборачивался к ней с переднего сиденья, и Лялька, не выдержав, сказала Ромке, что, кажется, Димка ревнует. Только она не понимает, кого к кому.
Ромка после паузы рассмеялся, но комментировать это не стал. Димка тут же отвернулся, ничего не сказав. И это было странно, потому что единственным плюсом ее авантюры, обернувшейся в итоге похищением, стало то, что Димка с Ромкой вновь начали разговаривать. А потом Ромка сказал:
– Ляль, давай договоримся: если тебя беспокоит любая ерунда, говори сразу, о’кей? Все всегда можно решить. Пока люди… живы.
Перед последним словом он запнулся, и стало понятно, что он говорит об их с Димкой родителях. Лялька обычно затыкала любого, кто начинал беседу на эту тему. Но Ромка не был любым. Ромка искренне по ним скорбел, и он был частью ее жизни.
– Ляль, – позвал он. – Ты расстроилась?
Ляльке хотелось сказать, что она не расстроилась, что для нее очень важно, что он о ней волнуется, но она не могла выдавить из себя ни слова, поэтому просто оборвала звонок.
Ромка не стал ей перезванивать, хотя она не выпускала телефон из рук. Спустя пару минут зазвонил Димкин мобильный.
– Не. Нормально вроде, – сказал Димка, оглянувшись на нее, а потом пояснил ей: – Крестовский волнуется, что ты обиделась.
Лялька закатила глаза и протянула руку за Димкиным телефоном.
– Ляль, я не собирался тебя обижать, – быстро заговорил Ромка. Его голос звучал даже немного испуганно.
– Я не обиделась. Просто… тут ушей много. Не люблю так разговаривать, – честно сказала Лялька, встретившись с Сергеем взглядом в зеркале заднего вида.