Страница 44 из 100
Адайн отвернул шею от купола. Попятился. Расправил крылья и взмыл навстречу тьме, разбрасывающей по свету снежинки.
За два часа до этого
Ликария
Возможно, это совпадение…
«Или нет?»
…но стоило надеть платье, подаренное Эриком, и она больше не мёрзла. Напротив, с каждой минутой и с каждым шагом становилось всё жарче.
А вот жар этот показался странным, не похожим на лихорадку или раздражение кожи от розовой ткани. Последнюю версию Ликария проверила, когда уселась за стол, во время приветственной речи Эрика — просто сдвинула с плеча рукав. Заглянула даже в корсет.
«Ничего,» — кожа под платьем выглядела обычной, без сыпи и покраснений.
При этом странные ощущения не досаждали, напротив, Ликария чувствовала странную лёгкость и весёлость. И в какой-то момент поняла: переодеваться она не пойдёт.
Не хочет.
И не важно, платье тому виной или предвкушение праздника — она не хотела расставаться с ощущением внутреннего жара. Желала и дальше ощущать в теле его знойные волны… от разгорячённой кожи — будто она только что с пляжа, — в низ живота. И сразу обратно, нестерпимо тонкими лучами… жаркая волна… будто она залпом осушила кубок крепкого вина или одного из тех напитков, что так обожают мужчины.
Кстати, о мужчинах. Возможно дело в её оговорке, или в слухах о грядущем замужестве без явного кандидата в мужья, но теперь она по-иному ощущала их взгляды. Мимолётные, пронзающие, пытающиеся угадать ход её мысли, они буквально касались её, вселяли весёлость, согревали и подпитывали.
Возможно, поэтому она не ела и почти не пила — не хотелось.
Говорить тоже не хотелось. Впрочем, риамонтские церемониймейстеры всё равно усадили её так, что до ближайших собеседников оставались метры. Да не пустые — стол в ночь на Чернодень не должен пустовать — свободное место с обоих сторон щедро украсили букетами из сухоцветов, высокими свечами и еловыми венками.
«Странная рассадка, если подумать. Однако, даже кстати. О… кажется, первый танец».
Ликарии так не хотелось вставать. Не хотелось куда-то идти, тем более танцевать, да ещё и с Эриком.
«Но этикет…»
— Хосов этикет, — кажется, хихикнула она, когда король Риамонта приблизился к ней с неотвратимостью штормового вала и просто взял за руку. — Ахх…
Королева вздрогнула — настолько нестерпимо приятным показалось ей это касание. Эрик же хищно улыбнулся и повёл её в середину зала.
Грянул оркестр, переходя от тихого размеренного вступления к главной мелодии. Северянин с мрачной решимостью придвинул её к себе, хватая за талию. А она даже не глядела на него — так захватили переливы скрипок и флейт. И внутри стало так легко, будто ноги оторвались от пола и Ликария поплыла куда-то ввысь, под потолок, к свечным огонькам, что завораживающе кружились в собственном танце…
— Лика, — позвал её король Риамонта.
— Да? — ответила она неохотно.
— Позвольте заметить, сегодня вы особенно обворожительны.
Повинуясь требованиям этикета, который вживили в неё навроде проволочного каркаса куклы-марионетки, и который управлял ею даже в моменты, когда она сама собой не владела, Лика оторвалась от танцующих огоньков.
— Благодарю, — с выученной улыбкой взглянула она на Эрика, и…
«Надо же, какой он,» — теперь она по-иному увидела заострённый нос, бледную кожу, жёсткий рот, — «и глаза. Такие глубокие, свинцово-чёрные, как море перед штормом,» — на мгновение чувство опасности слегка отрезвило её, и она в испуге отпрянула.
Только вырваться ей не дали. У риамонтского короля оказались железные объятья. А когда он коснулся её щеки — невесомо и жарко, чувство опасности схлынуло, жар с новой силой разлился по телу, заставляя забыть обо всём.
Кроме него и их волшебного танца.
Будто подтверждая эту мысль или исполняя её желание, в воздух поднялся белый дым. Плотный туман окружил их кольцом укрывая и зал, и гостей, будто все они куда-то пропали, испарились, оставив лишь музыку, свечи и невесомые касания, от которых под кожей снова и снова расходились искры волшебного жара… будто круги на воде, будто огни фейерверков, будто…
Волшебство исчезло внезапно.
Навалилась темнота. На Лику как будто надели огромный чёрный мешок. Она практически ощущала его — ткань липла к лицу, не давала двинуть ни рукой, ни ногой.
А может ей стало плохо? Или просто погасли свечи.
«Как бы то ни было, не надо бояться, Эрик ведь рядом».
Она не удивилась происходящему даже тогда, когда стало прохладнее, в ушах засвистел ветер, послышалось ржание лошади, а её бальные туфельки явно угодили в пушистый снег.
К счастью, неудобство и прохлада длились недолго. Очень скоро ей снова стало тепло, затрещала ткань, тьма рассеялась и стало легче дышать. Правда, музыки больше не было, и исчезли свечные огни. Но зачем им музыка? Она ведь больше не танцуют, кажется, уселись и куда-то едут.
Куда? Не важно. Главное, ей снова жарко, Эрик по-прежнему прижимает её к себе, касается лица и шеи… каждое его прикосновение волнует и распаляет так, что жар подкатывает к горлу, а потом обваливается вниз, свивается в горячий шар, заставляя выгибаться и сладко обмирать в ожидании нового прикосновения…
В какой момент она поняла, что они целуются в губы? Что ещё пропустила?
Немыслимо. Они же не в браке. И вообще… она думала, что не умеет целоваться.
— Умение не важно, — шепчет Эрик, и его шёпот похож на змеиный.
А что тогда важно? «Доверие,» — приходит откуда-то из памяти. Жаль, она не может довериться Эрику.
Не может, но уступает. Уступила уже настолько, что его рука легла на её коленку и ползёт по внутренней стороне бедра.
«Немыслимо».
— Эрик… — пытается она оттолкнуть мужчину, который зашёл слишком далеко.
Волнующе далеко, так, что кровь вскипает.
— Мне остановится? — он впивается в мочку уха, продолжая исследовать пальцами…
— Не-е-ет, — вырывается из её груди не то вздох, не то стон.
— А придётся, — с досадой произносит Эрик, оправляя её юбки. — Приехали, дорогая. Но ничего, потерпи немного. Сейчас нас сочетают законным браком, ну а потом…
«Законным браком?!»
— Нет.
— Ну почему же? — дверца кареты распахивается, впуская внутрь снежный ветер и холод.
— Всё сложно, — она не может объяснить, голова слишком тяжёлая, и всё же должна выразить несогласие!
— Глупости, милая, — Эрик вытаскивает её наружу силой и подхватывает на руки. — Нет ничего проще и желаннее. Ты сама этого хочешь… — целует в висок, согревая дыханием. — Ведь хочешь же?
Она не знает. Она уже ничего не знает. Распалённое, неутолённое желание отзывается в теле тянущей болью. Да ещё и голова кружится.
— Не брака… только не брака, — молит она.
— Ну, милая, назвалась королевой — пожинай плоды. У коронованных особ каждый чих заверяется особой бумажкой или записью в храмовой книге.
Лика не понимает, почему он так зол? И одновременно чувствует: всё, что произошло и произойдёт, неправильно. Ей и сейчас неудобно и больно. Эрик несёт её куда-то сквозь снег так долго, что холод проникает сквозь ткань, снежинки нагло устраиваются на её лбу и груди, мороз сковывает тело. Чтобы согреться, чтобы услышать хоть отголосок прежнего волшебного жара, она вынуждена прижиматься к нему, вынуждена греть руки о колкую вышивку на его камзоле.
— А вот и храм, — останавливается он у тёмной двери. — Впрочем, мы можем не идти туда. Хочешь, прогуляемся? — он ставит её в снег, и ледяные оковы обжигают ноги до щиколоток.
— Нет-т, — зуб на зуб не попадает.
Она обнимает себя руками, негнущимися пальцами, пытаясь согреться, и не может.
И в Храм ей нельзя.
Но снаружи так холодно, а из приоткрытой двери вырываются клубы тепла. И это всё решает.
— Идём, милая, — подталкивает Эрик.
Этого нельзя допустить. Но тело бьёт крупная дрожь, ноги сводит холодом, и голова наливается тяжестью… Она бы упала, если бы Эрик снова не подхватил её на руки, и не занёс в такое желанное тепло.