Страница 114 из 137
Чьи-то заботливые руки выровняли стены и создали полукруглый свод. В глубине стоял алтарь, выточенный в форме снопа. В центре алтаря можно было различить орнамент в форме круга, напоминающего глаз с тремя зеницами. Присмотревшись, Дженна поняла, что зеницы — не что иное как части цикла: растущая, полная и убывающая луны.
— Сено и лунное око, — прошептал Сайрон, пройдя за ученицей. — Здесь Элему почитали как Куолуму — её ночную ипостась, жену бога Марга.
— Как это? — удивилась Дженна. — Разве Элема не ушла от Марга к Зоару, а после не сбежала от обоих на небо?
— Кажется, Дженна, мастер кузнец не всё тебе поведал, — заметил странник. — Что ж, сколько рассказчиков, столько и историй… Однако нужно понять, что Элема — это персонификация витали плодородия, творческий потенциал природы. Огонь земли без неё, равно как и мёртвая вода без живой, несёт лишь разрушение, — он тяжело вздохнул. — Элема не уходила ни от Марга, ни от Зоара… Правда в том, что она осталась с обоими братьями, и без неё их война никогда бы не завершилась. Днём богиня — жена Зоара, и мы можем видеть её солнечное око, а ночью она принадлежит Маргу и из его объятий взирает на мир лунным оком. Элему и Куолуму называют сёстрами-близнецами, но на деле это одна сила — великодушная Мать, дарующая жизнь и смерть.
Дженна прищурилась.
— А Вы сами… не Зоар ли?
— Считаешь, что я похож на Зоара? — маг устало прикрыл глаза. — Глупенькая…
— Там, где я родилась, о богах ничего не знают, — обиделась Дженна. — И мне не нравится, когда меня называют глупенькой… Вы мой учитель и должны учить, а не обзываться.
— О, Дженна, постарайся оставить привычку рассказывать мне о том, что я должен, — строго произнёс Сайрон. — Так вот запомни, в каждом из нас есть Зоар и Элема. А в тебе так много от Марга… — мужчина поглядел на удивлённую ученицу. — Из сеятеля Марг стал жнецом человеческих душ. Люди верят, что по его воле к ним пришла старость и смерть. Они чтут его как Отца хлебов, однако мельницы всегда строят в отдалении от деревень, чтобы не привлекать к себе смерть… Потому же нет и изображений хозяина мельника. Жнец Марг ведает мёртвой и живой водой. Он был первым некромантом…
Девушка хихикнула:
— А я-то было расстроилась, что красавчик брат увёл у него невесту!
Присев у алтаря, она расплела взлохмаченную косу и принялась перебирать волосы пальцами, старательно наводя порядок. Сайрон с сожалением взглянул на её платье.
— Ты запачкалась кровью…
— Главное, что не поджарилась, — отмахнулась Дженна. — За своё тело я была спокойна, а вот за платье переживала… Похоже, что заклинание защищает и одежду? А кровь — ерунда, холодной водой вмиг отстираю… — она огляделась. — Здесь много воды. Вы можете не бояться, что ваш огонь причинит кому-то вред. Хотите, я буду вам петь ту мелодию? А если и это не поможет, я всегда могу прыгнуть в реку, — она тепло улыбнулась Сайрону. — С завтрашнего дня я обещаю оставить привычку, которая Вам так не нравится, но сейчас… Вы
Сайрон уснул, как только его голова коснулась прохладного камня. Дженна пела ему, вкладывая в голос всю свою нежность. И мелодия её лилась плавно, словно ручеёк. Девушка пела, прислушиваясь к дыханию учителя, шелесту воды и далёким птичьим голосам за её покровом.
Постепенно смолкли трели дневных музыкантов, солнце ушло, и лес наполнился ночными звуками. Дженна пела всю ночь и только под утро встала, чтобы напиться воды. Забыв о голоде, она пела весь день. Когда же вновь пришла ночь, девушка даже не подумала об отдыхе.
Сайрон спал, но сон его не был ровным и безмятежным. Порой маг хмурился, что-то шептал с тревогой, даже со злостью. Девушка ощущала, как дыхание его то и дело наполнялось беспокойным жаром. Тогда она, превозмогая усталость, старалась петь громче и усерднее.
Луна сменяла солнце, солнце — луну, а Дженна оставалась на месте. Она пела и любовалась тем, как золотой свет дня и синий сумрак ночи по-разному обрисовывают лицо учителя: его высокие скулы, точёный профиль и мягкие линии губ. Только теперь она заметила, что от левого виска, обычно скрытого за волосами, вниз идёт едва различимая, но широкая линия шрама — будто след от ожога.
Дженна пела и размышляла о новом облике Сайрона: пугающе диком, нечеловеческом — о том звере, который скрывался за каменной маской всесильного чародея. Что сводило его с ума? Можно ли было вернуть мир его душе? И… смогла бы она сделать его счастливым?
От магии ли, от погоды, в пещере становилось всё холоднее. Девушка боялась отходить далеко и не знала, допустимо ли было разводить огонь в святилище Куолумы. Поэтому она согревалась как умела — мыслями, недозволенными, запретными и такими мучительно-сладостными.
На третий день силы Дженны подошли к концу. Девушка устала так, что уже не ощущала ни голода, ни собственного тела. И всё равно она продолжала петь.
Когда же пещеру вновь окутала ночная мгла, промозглый холод сделался невыносимым. Дрожа и стуча зубами, Дженна упала рядом с магом. Забыв об опасности и обещании, она прижалась к его тёплому плечу и забылась глубоким сном.
Ласковый говор водопада навеял ей чудесные грёзы. Девушка увидела себя плывущей в лодке, сделанной из связок тростника. В знойном воздухе царил покой, лишь воды реки размеренно бились о зелёные борта. По обе стороны распростёрлись заросли водяных лилий.
Дженна протянула руку и осторожно провела пальцами по упругим бутонам. Розовые цветы хранили прохладу воды, питающей их корни, но стремились ввысь, раскрывая лепестки навстречу жаркому светилу.
И даже горячее живительных лучей солнца были объятия её спутника. Мужчина, сидящий позади девушки, одной рукой обхватил её под грудью, а вторую положил на колени. Дженна попыталась обернуться, чтобы посмотреть на него, но не смогла. Тогда она откинула голову назад, прижавшись щекой к плечу — такому родному плечу незнакомца.
Оба молчали. В воцарившейся тишине было слышно, как бьются, сливаясь в единую песню, два сердца. И казалось, ничто на свете не способно было разрушить эту прекрасную музыку.
— Огонь грозил всему живому! И чтобы прекратить ту страшную битву, пришла богиня Элема к Зоару и начала петь. Голос её успокоил гневного бога. Уставший от бесконечной войны, он уснул и спал триста дней и триста ночей. Триста дней и триста ночей пела Элема ему колыбельную… — мальчик простуженно шмыгнул носом и вытер его о рукав курточки. — Да-а, вот так всё и было…