Страница 26 из 172
В конце августа один из чиновников Гарварда сообщает Деррида, что нашел для его невесты место гувернантки в Кембридже. Соответственно, Маргерит может получить рабочую визу и поехать вместе с Жаки. Чтобы оплатить билет, она вынуждена занять денег у подруги. В семействе Окутюрье, как и в семье Деррида, известие об их совместном отъезде приводит к изрядным треволнениям.
Мишель, брат Маргерит, как раз возвращается из годичной командировки в СССР и выясняет, как обстоят дела, только теперь, сильно расстроившись, чего он не скрывает: «Я был встревожен, узнав о расторжении помолвки с Лораном Версини. Я в определенной мере чувствовал себя ответственным. Кроме того, Жаки написал моим родителям длинное письмо, которое им очень не понравилось: вместо того чтобы попросить, как это полагается, руки Маргерит, он подробно изложил в нем свое весьма свободное понимание брачных отношений. У моего же отца, хотя он и был выпускником Высшей нормальной школы, были вполне традиционные взгляды. На отъезд дочери вместе с этим молодым человеком он смотрел с осуждением»[182].
В Эль-Биаре в семействе Деррида положение еще более сложное. Ежедневные письма Маргерит в конце концов привлекли внимание родителей. Но Жаки дожидается последней минуты, чтобы объяснить им, что речь идет о серьезных отношениях и что Маргерит отплывает с ним в США. Известие об этой почти заключенной помолвке с «нееврейкой», совершенно чужой для их мира, в следующие недели станет причиной для бурного негодования. Свой нос в это дело суют все подряд, начиная со старшего брата Рене, который даже не пытается скрыть своего враждебного отношения к наметившемуся браку.
Дядя по матери Жорж Сафар отправляет Жаки письмо, которое приводит его в крайнее раздражение. Хотя дядя уверяет, что не желает «ни одобрять, ни порицать» поступки племянника, он хочет поговорить с ним по его возвращении из США, чтобы донести до него то, что «его совесть, любовь и жизненный опыт принуждают его сказать»[183]. И конечно, главным в его обращении оказывается религиозный вопрос: в семействе Сафар, как и у Деррида, эндогамия является не столько даже правилом, сколько данностью: браки заключают в своей среде, часто даже в своем квартале, как сделали Рене и Жанин. Но уже в подростковом возрасте Жаки начинает отдаляться от еврейской общины и не выносит, что его хотят в ней запереть. Через несколько дней он отправляет своему дяде послание, которое, к сожалению, было, судя по всему, потеряно, но можно догадаться, что в нем он по пунктам разбирает письмо дяди, не упуская ни одного момента, точно так же, как он будет делать в философских спорах. Жорж Сафар просто ошеломлен:
Я тебе написал в обычных повседневных выражениях, а ты мне отвечаешь, проанатомировав их и тщательно проанализировав (что, вероятно, является следствием профессиональной деформации), длинным вымученным письмом, местами очень даже дерзким…
То, что я намеревался сказать тебе позже, сводилось к следующему: как вы будете жить потом, когда пойдут дети? Я хотел не то чтобы предостеречь тебя – знаю, ты об этом думал, – скорее, порекомендовать тебе взвесить свое решение, поскольку… проблемы, которые возникнут у вас в связи с воспитанием детей, в этом пункте станут, по-моему, неразрешимыми, если только вы не подготовились заранее к такому будущему.
Добавлю наконец, мой дорогой Жаки, что не хочу, чтобы ты анатомировал каждый из употребленных терминов, что ты сделал с моим предыдущим письмом, и даже не хочу получить их утонченный анализ, как в твоем ответе, даже если он будет без чрезмерного гонора.
Тем не менее дядя понимает, что его письмо, «пришедшее после многих других», застало племянника «в положении гладиатора, на которого бросаются со всех сторон и который, будучи вынужден махать мечом во все стороны, чтобы отразить удары, продолжал рассекать воздух… даже тогда, когда противников вокруг больше не осталось»[184].
Похоже, что только двоюродные сестры обрадовались помолвке. Жозетт советует ему «не колебаться ни мгновение, даже если в семье все это принимается со скрипом». Мишлин тоже очень рада узнать о «существовании будущей кузины, красавицы Маргерит из Парижа, блондинки с красивыми голубыми глазами». Она надеется, что ссора с Рене скоро закончится, но, как бы то ни было, Жаки должен поступать по своему усмотрению[185].
Тем временем 14 ноября Жаки и Маргерит садятся в Гавре на корабль с подходящим названием «Свобода» (Liberté). После замечательного путешествия по Атлантике «неимоверное восхищение Нью-Йорком» – вот что они испытывают. Их обоих захватывает и соблазняет «тайна этого города без тайны, без истории, города, который весь снаружи»[186]. К сожалению, у них слишком мало денег, чтобы поездить по стране и познакомиться с другими городами. Поэтому они без промедления отправляются в Кембридж, что в пригороде Бостона.
«Я работала гувернанткой, – рассказывает Маргерит. – Господин Родвин был преподавателем в Массачусетском технологическом институте, а его жена была француженкой и хотела, чтобы троих их детей подтянули во французском языке. У меня была комната в их доме на Арлингтон-стрит, возле Массачусетс-авеню. Квартал был приятным, совсем рядом с университетом, а работа – не слишком тяжелой. Жаки жил в кампусе „Graduate Center“, в современном здании, но дорогом и совершенно закрытом для девушек. Даже если иногда нам удавалось провести охрану, жизнь это усложняло. По сравнению с годами в Высшей нормальной школе у Жаки было очень мало денег. Его стипендии не хватало, он давал уроки детям некоторых преподавателей, три раза в неделю по утрам. В этот год мы почти ни с кем не познакомились, если не считать Маргарет Диннер, которую все звали Марго, студентку из Рэдклиффа, женского аналога Гарварда, где в те времена учились только мужчины»[187].
Маргерит и Жаки стараются как можно чаще бывать в удивительной библиотеке Уайденера в кампусе Гарварда. Это, по словам Деррида, «самое огромное кладбище книг в мире», «в десять раз богаче» Национальной библиотеки. Тем более привлекательное потому, что ему позволили рыться в архивах[188]. Он продолжает работать над Гуссерлем, параллельно занимаясь более систематическим чтением произведений Джойса; всю жизнь он будет считать Джойса и «Поминки по Финнегану» грандиозной попыткой собрать в одном произведении «потенциальную память всего человечества»[189]. В этот период письменный английский у Деррида уже отличный, но ему еще сложно разговаривать на нем. Маргерит говорит лучше и, главное, охотнее: еще с детства у нее есть привычка говорить на чужом языке как на своем.
Свою стажировку в Гарварде Жаки использует еще и для того, чтобы научиться печатать на пишущей машинке. Вскоре после прибытия он купил себе «Оливетти 32». «Я печатаю очень быстро и очень плохо, с кучей ошибок», – признается он позже.
Привыкнув к международной раскладке, он многие годы будет покупать себе пишущие машинки в США.
«Мы проводим все время за прогулками, чтением и немного работаем», – рассказывает он Люсьену Бьянко[190]. В своих письмах Мишелю Монори он, как всегда, более точен и более меланхоличен:
Это жизнь без событий, без дат и почти без собственно человеческого общества. Мы живем одни. Внешний ритм – как у самого провинциального города с университетом. Мы ездим «в город», то есть в Бостон, до которого 10 минут на метро, всего лишь один или два раза в месяц. Если не считать этих поездок, мы работаем или пытаемся работать. Маргерит переводит очень плохой советский роман[191], я печатаю его на машинке. Я читаю, пытаюсь работать, к чему-нибудь прицепиться. Но получается у меня лишь противоположное, и я только спрашиваю себя, как возможен свободный труд[192].
182
Интервью с Мишелем Окутюрье.
183
Письмо Жоржа Сафара Деррида, 30 октября 1956 г.
184
Письмо Жоржа Сафара Деррида, 17 ноября 1956 г.
185
Письмо Мишлин Леви Деррида, 20 октября 1956 г.
186
Письмо Деррида Луи Альтюссеру, и февраля 1957 г.
187
Интервью с Маргерит Деррида.
188
Письмо Деррида Луи Альтюссеру, 11 февраля 1957 г.
189
Derrida J. The Villanova Roundtable // Gaputo J. D. Deconstruction in a Nutshell. N.Y.: Fordham University Press, 1997. P. 25.
190
Письмо Деррида Мишелю Люсьену Бьянко, 18 ноября 1956 г.
191
Речь идет, вероятно, о романе Юрия Яновского «Всадники».
192
Письмо Деррида Мишелю Монори, 27 февраля 1957 г.