Страница 11 из 15
Действительный статский советник Каверин сощурился, выказывая предрасположенность к дальнозоркости, и шагом подъехал к огромному бородатому горбоносому горцу в золотой парчовой черкеске со странными орденами на груди. Хотя имелся среди двух круглых золочёных орденов и один европейский. Назвать его российским определённо нельзя было. Это был орден святой Анны, но вручённый явно до того, как был причислен к наградам Российской империи и разделён императором Павлом на три степени. Этот же был с бриллиантами и степеней ещё не имел. Голштинский орден, вручённый ещё цесаревичем Павлом.
— Не узнаёте, Павел Никитич? — Брехт тоже ногами заставил выделенного ему горцами аргамака сделать пару шагов навстречу.
Граф фон Витгенштейн, будучи ещё командиром Ахтырского гусарского полка, с обер-полицмейстером Москвы был знаком. Даже утешал того, когда Каверин неожиданно впал в немилость у Павла и был отстранён от должности. Этот кусочек памяти графа Брехту достался. Интересную фортель тогда судьба выкинула с обер-полицмейстером. Павел сам его: и назначил на должность, и чинами новыми, с наградами, каждый год баловал, — и сам же после вдруг резко изменил своё мнение. А виной тому какой-то француз. У обер-полицмейстера возник конфликт с французским подданным (фамилия не запомнилась Витгенштейну), который оскорбил Каверина. Император Павел I, толком не разобравшись, обвинил начальника полиции в жестокости, в декабре 1798 года освободил его от должности и причислил к Департаменту герольдии. И, именно в это время, у Павла Никитича умирает жена Анна Петровна. Тогда-то граф и приехал его утешить.
Вообще, Павел был непредсказуем. Всех своих любимчиков поснимал и в ссылку из-за ерунды отправил, хорошо хоть смертной казни на Руси не было в этом времени. Брехт тогда такую версию от Каверина услышал, мол, всё дело в национальности. Павел тогда воевал руками Суворова с Наполеоном и посчитал, что дуэль с французом ущемляет его честь, будто мстит он Буонопартию таким образом. Вот Каверину и досталось.
Александр, одним из первых своих указов, обер-полицмейстера Москвы вернул на своё место. Как и одиннадцать тысяч других разогнанных отцом чиновников и военных. В том числе, и графа фон Витгенштейна снова сделал шефом Мариупольского гусарского полка. А всего вернул из ссылки триста тридцать три генерала. А ведь на всех этих местах уже служили другие люди. Чехарда первые месяцы правления Александра творилась страшная.
— Пётр Христианович? Да вы ли это? Борода? Одёжка бусурманская? Что это за машкерад неуместный такой? А это тоже всё ваши мариупольцы ряженые? Вроде всего полуэскадрон с вами отправлялся. А тут смотрю сотни, да верблюды. Объясните, Ваше Сиятельство!
— Я теперь не сиятельство, — спрыгнул с каурого аргамака Брехт.
Каверин тоже спешился и, как положено, полез обниматься и целоваться. Хорошо хоть не в засос, как Леонид Ильич.
— Не слыхал я таких новостей. Тут слухи ходили про вас Пётр Христианович…
— Что за слухи? — Брехт поправил папаху на голове.
— Кхм, слухи. Не след их повторять…
— И не надо. Всё врут календари, дорогой Павел Никитич. Прямо с Кавказа я. Мне бы с этими абреками к императору. Где он Москве остановился?
— Государь остановился в Слободском дворце, где сейчас и прибывает. Только боюсь я вас с эдакой ордой дикарей туда отправлять, может, они тут подождут? А вас…
— Не думаю, Павел Никитич. Тут послы от четырёх государств и горцы — все в основном князья и дворяне, что я по приказу Государя собрал для организации его конвоя. Уверен, император зело обрадуется этим людям и тем вестям, что я ему привёз, — Брехт оглянулся. Нда. Та ещё картинка, и зевак уже несколько сотен собралось.
— А ну, ребята, разгоните зевак! — проследил за его взглядом обер-полицмейстер.
— Не, не. Не надо. Пропустите нас, Павел Никитич, устали люди. Больше месяца в дороге. Я за их хорошее поведение отвечаю. Без сомнения, провожатых надо, чтобы зевак отгонять, а то бросаться же будут под копыта. Верблюды опять же нервные, покусают кого.
— Под вашу ответственность, Пётр Христианович, поедем, сам сопровожу, первый и новости узнаю, почему это вы теперь не сиятельство. Любопытно самому, — Каверин повернулся к солдатикам. — Капрал, два десятка человек перед нами по Тверской пусть вперёд бегут и зевак разгоняют. Выполнять!
Елизавета жена Александра
Событие одиннадцатое
В саду Слободского дворца …
В саду Слободского дворца прогуливалось всё императорское семейство. Под ручку вышагивали Александр с женой Елизаветой Алексеевной, а чуть поодаль, о чём-то оживлённо разговаривая, шёл цесаревич Константин с матерью вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной. Константин говорил на повышенных тонах и размахивал руками, но явно не на мать голос повышал, так как Мария Фёдоровна шла, улыбаясь и покачивая головой, очевидно соглашаясь с сыном. Повдоль дорожки, по которой шли помазанники, стояли рядами гайдуки гигантского роста в мантиях и киверах. За монархами шли, с мамками и дядьками, молодые и маленькие великие князья и княжны.
Брехт, смотрящий на эту картину, поразился: в саду было полно москвичей и, как говорится, гостей столицы, которые находились практически рядом с монархами и никто даже нормального оцепления не организовал. Он с обер-полицмейстером еле пробился сквозь толпу любопытствующих, да и то с помощью, тех самых преображенцев, что их и сквозь толпы на улицах провели.
На центральную эту тропинку Пётр Христианович с Кавериным выскочили из толпы в десяти метрах позади Марии Фёдоровны с Константином Павловичем и быстрым шагом стали их догонять. При этом, увидев золотого бородатого горца огромного роста, толпа зевак заволновалась, послышались крики, и все четверо прогуливающихся повернулись. Обер-полицмейстера Москвы Каверина царственные особы узнали и подались вперёд образовав своеобразный полукруг.
— Павел Никитич, что-то случилось? — выступил вперёд Константин