Страница 39 из 137
Виды были гораздо живописнее всех тех, какие нам приходилось видеть со времени нашего выступления из Багамойо. Почва представляла вид величественных холмов, усыпанных то там, то сям возвышениями и колоссальными сиенитовыми замками, придававшими лесу необыкновенный и фантастический вид. Издали могло даже показаться, что приближаешься к клочку Англии, какою она должна была быть во времена феодализма: до такой степени странный и фантастический вид принимали скалы. Здесь они представляли нагроможденные друг на друга глыбы скал, готовые, как казалось, обрушиться при первом дуновении ветерка; там они поднимались в виде притупленных обелисков, превосходивших высотою самые большие деревья; далее они представляли могучие волны, блестевшие на солнце; в одном месте они лежали маленькими кучами раздробленных осколков, в другом — казались целыми холмами.
К 5 ч. пополудни мы прошли двадцать миль и был подан сигнал к остановке. В час ночи, когда взошел месяц, по безмолвному лагерю раздался звук трубы и голос Гамеда, дававший знак к выступлению. Очевидно шейх Гамед совсем сошел с ума, иначе с чего ему было так рано поднимать нас? Падала обильная и холодная, как лед роса; ропот неудовольствия со всех сторон отвечал раннему призыву. Полагая, однако, что Гамед руководствуется какими-нибудь неизвестными нам основаниями, мы решились ждать, что покажут обстоятельства.
Так как все были не в духе, то ночной переход совершился в глубоком молчании. Термометр показывал 53° (9 3/4° R.), так как мы находились на высоте 4,500 ф. над морским уровнем. Почти голые носильщики чтобы согреться шли быстро и потому часто спотыкались о камни и древесные корни и обдирали себе кожу о терновник. В 3 часа утра мы прибыли в деревню Униамбоджи, где и бросились отдыхать и спать, пока рассвет не покажет, что должно делать измученному каравану.
Было уже поздно, когда я проснулся; солнце ярко светило мне прямо в лицо. Вскоре ко мне пришел шейх Тани и сообщил, что Гамед ушел уже два часа тому назад и предлагал и ему идти вместе с ним, но он решительно отказался от такого безумия. Я вполне согласился с ним, и в свою очередь спросил, какая терекеца предстояла нам? Можем ли мы в послеполуденный переход достигнуть места, обильного водою и хлебом? Тани отвечал утвердительно. Тогда я спросил его нельзя ли достать воды и съестных припасов в Униамбоджи. Тани отвечал, что он не потрудился осведомиться об этом, но что жители деревни говорили ему, что у них много матамы, рису, мавери, овец, козлов и цыплят и по такой дешевой цене, какой неслыханно в Угого.
— Ну, так если Гамед желает сумасшествовать, — сказал я, — и морить своих носильщиков, то с какой стати нам подражать ему? Мне не менее чем Гамеду хочется быть поскорее в Унианиембэ, но до него еще далеко, и я не хочу подвергать опасности свое имущество различными сумасбродствами.
В деревне мы действительно нашли, как говорил Тани, в изобилии съестные припасы и превосходную воду в колодезе невдалеке от нее. Овца стоила шукку; за ту же цену продавались шесть цыплят или шест мер матами, мавери и риса. Одним словом мы наконец увидели себя в богатой стране.
10 июня мы прибыли, после 4 1/2 часов пути, в Кити, где увидели Гамеда, погруженного в глубокую печаль. Он, хотевший быть Цезарем, оказался нерешительным Антонием. Он оплакивал смерть любимой рабыни и потерю пяти арабских рубашек, кафтана с серебряными рукавами и золотым шитьем, в котором он намерен был торжественно вступить в Унианиембэ, как подобает такому купцу как он. Все это, вместе с медными тазами, рисовыми и говяжьими блюдами, унесли с собою три бежавших слуги. Кроме того, у него исчезло вместе с двумя вангванскими носильщиками два тюка полотна. Селим, мой арабский переводчик, спросил его: «что вы здесь делаете шейх Гамед? Я думал, что вы давно на пути к Унианиембэ»? — «Разве я мог, ответил он, покинуть друга моего Тани?»
Кити изобилует скотом и хлебом, и мы могли покупать съестные припасы по дешевой цене. Вакомбцы, переселившиеся из Укимбу, лежащего близ Урори, мирное племя, предпочитающее земледелие войне, пастушество — победам. При первом слухе о войне они собирают свои семейства и богатства и удаляются в отдаленную пустыню, где начинают расчищать землю и охотиться за слонами для добывания слоновой кости. Однако они показались нам здоровым и хорошо вооруженным племенем, способным по многочисленности и вооружению поспорить со всяким другим племенем. Но здесь, как и повсюду, рознь делает их слабыми. Они образуют лишь небольшие колонии, управляемые каждая своим старшиною; но если бы они соединились, то могли бы оказать весьма сильное сопротивление всякому неприятелю.
Наша следующая стоянка была в Мсалоло, отстоящая на 15 миль от Кити. Гамед после бесплодных поисков за своими беглецами и своим дорогим имуществом, унесенным ими, пошел вслед за нами и снова попытался перегнать нас, когда увидел, что мы остановились лагерем у Мсалоло; но его носильщики не могли выдержать, истомленные продолжительностью переходов.
15-го мы достигли Нгарамо после трех с половиною часов ходьбы. Это — цветущая маленькая деревушка, в которой провизия почти вдвое дешевле чем в Униамбоджи. Южнее, в расстоянии двух часов пути, лежит Дживег Ла Мкоа, расположенная на старой дороге, к которой мы быстро приближались от самого Багамойо.
Тав, как Унианиембэ было близко, а солдаты и носильщики чрезвычайно терпеливо переносили длинные переходы последних дней, то я купил собственно для них за три доти быка. Сверх того я подарил каждому из них нитку красных бус, чтобы удовлетворить их любовь к украшениям. Меду и молока было в изобилии, а три меры бататов продавались за шукку, т.е. приблизительно 12/3 шиллинга на наши деньги.
13-го июня, пройдя 8 3/4 миль, мы дошли до последней деревни Магунга Мкали, расположенной в области Дживет-Ла-Синга. Арабы называют ее Кусури, а населяющие ее туземцы — Консули.
По дороге от Нгарамо до Кусури мы прошли деревню Кирурумо, окруженную многими другими деревушками. При приближении нашем жители вышли к нам навстречу, чтобы приветствовать мусунгу, о прибытии которого так много говорили его караваны, и солдаты которого помогли им одержать победу над их мятежными братьями, живущими в Дживег Мкоа.
Несколько далее мы прошли через большую хамби, занятую султаном бен Магометом, оманским арабом знатного происхождения, вышедшим навстречу мне и пригласившим меня в свою хамби. Так как в палатке был его гарем, то я, разумеется, не мог войди туда, но для посетителей была деревянная пристройка спереди. После обычных расспросов о здоровье и о новостях из Занзибара и Омана, он спросил меня, много ли со мною полотна. Этот вопрос часто задается хозяевами обратных караванов, по той причине, что арабы, желая променять на свои материи как можно более слоновой кости в Танганике и других портах, часто забывают о необходимости оставить некоторую долю при себе для обратного пути. Так как у меня оставался всего один тюк за вычетом количества, необходимого для продовольствия каравана на пути от берега, то я мог, не краснея, ответить отрицательно. Несколько минут спустя доложили о шейхе Гамеде, который тотчас же вошел, низко поклонившись важному человеку и покушаясь поцеловать его руку. Затем он с необыкновенным участием осведомился о том, совершенно ли здоров султан бен-Магомет. В течение пяти минут оба араба заботливо расспрашивали друг друга о здоровье и взаимных намерениях. За этим наступила короткая пауза, за которой последовал уже задаваемый мне вопрос относительно полотна. «Очень мало» отвечал шейх, хотя и мне, и султану бен Магомету было очень хорошо известно, что у него осталось еще пятьдесят тюков.
Араб прислал мне с своим слугою целый мешок красивого белого унианиембского риса; но я отклонил этот подарок, так как сам принужден был дать ему отрицательный ответ. Сверх того он вызвался передать в Занзибар письмо или небольшой пакет, и узнав, что я оставил в Мпвапве больного белого человека, обещал провезти его в Занзибар.
Вскоре после моего прибытия в Кусури, меня посетила партия охотников за слонами, живущая в Дживег Ла Синга и имеющая во главе старика, бывшего некогда старшиною в Багамойо. Хотя они не принесли мне никакого подарка, тем не менее, они выпрашивали у меня бумаги, пряностей, мыла — три вещи, которые я мог давать им с большою бережливостью, потому что путешествие по Макатским болотам сильно уменьшило их запас.