Страница 53 из 142
Изменчивую речь ведущие лжецы,
Прикрывшие свои двуличные расчеты
Фальшивой доблести наружной позолотой,
Все, кто отмечены печатью роковой, —
Ревнивый выродок, завистливый и злой,
И тот трибун-лакей, как женщина коварный,
Кто речи продает среди толпы бульварной,
Кто может обмануть и власти и народ,
Кто, не стыдясь, за мзду заткнет закону рот,
И тот лукавый друг, что сеет злобы семя,
И те, что день и ночь свое проводят время
В роскошных оргиях безумной суеты, —
Пускай они глядят, когда проходишь ты,
Достойнейшим в толпе приветственно кивая,
Невозмутимая, суровая, немая.
Глубоко в их сердца вонзай горящий взгляд.
И пусть, когда они, дрожа, заговорят:
«Кого ж из нашего испуганного ряда
Настигнет молния карающего взгляда?»,
Пусть каждый свой порок припомнив и кляня,
Трепещет, думая со страхом: «Вдруг меня?»
Пока же пребывай бесстрастной и великой,
Их грязи не коснись божественной туникой,
И пусть преступники дрожат уже сейчас,
Увидев, как лежит, к ногам твоим склонясь
И львиной лапою касаясь лиры стройной,
Твой гнев, твой дивный гнев, пока еще спокойный.[7]
Это роковой знак для царей, когда поэты присоединяют свои голоса к общему негодующему крику; у римлян было только одно слово для понятий поэт и провидец: VATES!
LXXII
Однако в итоге эта последняя обида была проглочена, кабинет министров Тьера пал в удобный для короля момент, все успокоилось внешне, если и не в глубине, притупилось, если и не забылось, и в своей речи по случаю Нового года, отвечая на выступление г-на Созе, Луи Филипп не побоялся произнести такие слова:
— Мы надеемся, что этот долгий путь мира, пройденный нами столь превосходно, не будет прерван и, напротив, продлится так, что отчизне ни о чем не придется сожалеть ни в вопросах чести, ни в вопросах достоинства.
После чего интересы опускаются из высоких сфер политики, куда вознесся год 1840-й; год 1841-й влачится среди второразрядных законодательных вопросов: голосуют о кредите для помощи иностранным беженцам; обсуждают закон о фортификациях Парижа; запрашивают обе Палаты по поводу договора от 29 октября 1840 года с Буэнос-Айресом; докладывают о петиции обитателей берегов Ла-Платы; издают законы в отношении общих вопросов собственности и ее отчуждения для государственных нужд; дают писателям подачку в виде тридцатилетнего авторского права; занимаются, и в данном случае вопрос делается более серьезным, хотя и остается неизученным, детским трудом на мануфактурах; пополняют конским составом кавалерию; заключают договор с Голландией; голосуют по вопросам дополнительных кредитов и бюджета.
Между тем, посреди всего этого, продолжается борьба между оппозиционным духом и правительством. Ламартин поворачивается лицом к оппозиции, Кине и Ламенне продолжают затеянную борьбу и поддерживают ее. Судебные процессы против печати становятся еще более ожесточенными, чем прежде. В один прекрасный день «Французская газета» публикует письма герцога Орлеанского, написанные им в эмиграции, письма, которые мы упоминали выше, письма, в которых принц-изгнанник просит у Испании разрешения служить против Франции и высказывает Людовику XVIII свое мнение о Наполеоне, мнение, совершенно отличное от того, какое прозвучало с депутатской трибуны в тот день, когда было объявлено о переносе праха императора.
Двадцать четвертого января «Франция», в свой черед, публикует статью под названием «Личная политика Луи Филиппа, изложенная им самим». На сей раз это уже не письма принца-изгнанника, который просит разрешения служить против Франции или выражает свое мнение об императоре накануне его падения, это письма короля Луи Филиппа, свидетельствующие о его полной преданности Англии, письма, где можно прочитать следующие строки:
«Вообще говоря, мое самое искреннее и самое твердое намерение состоит в том, чтобы сохранять нерушимыми все договоры, заключенные на протяжении последних пятнадцати лет между европейскими державами и Францией, Что же касается вопросов, связанных с оккупацией Алжира, то здесь мои мотивы более личного характера и еще более сильные для того, чтобы точно выполнить обязательства, принятые моей семьей в отношении Великобритании.
Этими мотивами являются испытываемое мною горячее желание быть приятным Его Британскому Величеству и мое глубокое убеждение, что тесный союз между нашими странами необходим не только для наших взаимных интересов, но и для интересов европейской цивилизации. Стало быть Вы можете, господин посол, подтвердить вашему правительству, что мое правительство будет неукоснительно придерживаться обязательств, принятых Его Величеством Карлом X в отношении оккупации Алжира.
Однако я прошу Вас привлечь внимание британского кабинета к нынешнему состоянию умов во Франции и пояснить ему, что вывод войск из Алжира станет сигналом для самых жестоких обвинений против моего правительства, что он может повлечь за собой самые пагубные последствия и что для мира в Европе важно не лишать популярности только что возникшую власть, которая старается укрепиться. Необходимо поэтому, чтобы Его Британское Величество, успокоенный по части наших намерений и убежденный в нашей твердой воле выполнить обещание, данное ему правительством Реставрации, оставил за нами выбор времени и средств».
И кому же адресованы эти письма? Какому-нибудь другу, посвященному в самые сокровенные мысли государя, который приберег для него тайную мысль, какую нельзя было доверить никому другому?
Нет, они адресованы лорду Стюарту Ротсею, английскому послу.
И потому уже на другой день, 25 января, в «Вестнике» появилось такое сообщение:
«Несколько газет опубликовали отрывки писем, заведомо ложно и преступно приписываемых королю. В ответ на это только что было приказано предъявить иски по обвинению в подлоге и оскорблении особы короля».
И в самом деле, 4 февраля г-н Люби, главный редактор газеты «Франция», и г-н де Монтур, ее ответственный секретарь, были одновременно арестованы и после допроса судебным следователем, обвиненные в подлоге и оскорблении особы короля, помещены в Сент-Пелажи в предварительное заключение.
Однако, когда 24 апреля того же года г-н де Монтур предстал перед судом присяжных, обвинение в подлоге отсутствовало; это указывало на то, что письма действительно принадлежат Луи Филиппу, и теперь г-н де Монтур привлекался к ответственности лишь за оскорбление особы короля.
В итоге, после часовых судебных прений и защитительной речи г-на Беррье, г-н де Монтур был оправдан.
Вечером того же дня, оценивая этот судебный процесс и сообщая об оправдательном приговоре, «Французская газета» писала:
«Последствия подобного вердикта не нуждаются в подробном разъяснении; общественность осознала их и почувствовала всю их серьезность».