Страница 71 из 169
Одна из этих групп, ничем по виду не отличавшаяся от других, тем не менее должна привлечь внимание читателя.
Эта группа состояла из мужчины лет сорока- пятидесяти, женщины лет сорока—сорока пяти, троих молодых людей и юной девушки. Мужчина и женщина, хотя они и выглядели из-за тяжелого деревенского труда несколько старше своих лет, явно обладали крепким здоровьем, способствовавшим поддержанию душевного спокойствия, которое читалось на их лицах; что же касается троих молодых людей, старшему из которых было на вид двадцать пять лет, второму — двадцать четыре года, а третий выглядел шестнадцатилетним, то это были крепкие деревенские парни, с самого рождения, судя по всему, избавленные от всякого рода хворей, которым подвержены слабые здоровьем городские дети; и потому казалось, что они должны радостно и легко выдерживать бремя наследственного труда, на который Бог обрек человека, изгнав его из земного рая; что до девушки, то это была крупная и свежая крестьянка, в которой, несмотря на ее мягкие женские формы и при том, что ей едва исполнилось девятнадцать лет, все же можно было распознать крепкое сложение ее отца и двух ее старших братьев.
Хотя эта группа находилась ближе других к пажу, оруженосцу и трем лошадям, никто из ее членов явно не решался расспрашивать слуг рыцаря иначе, чем взглядом: паж смущал их своим презрительным и насмешливым видом, а оруженосец — своей физиономией, жестокое выражение которой придавало ему свирепый вид; и потому крестьяне довольствовались лишь тем, что смотрели на них и вполголоса обменивались между собой некоторыми предположениями, как вдруг какой-то человек отделился от одной из соседних групп, приблизился к той, на какую мы посоветовали нашим читателям обратить внимание, и, хлопнув по плечу мужчину, упомянутого нами как главу семьи, спросил его:
— Ну что, брат Жак, может, ты более сведущ, чем другие, и скажешь нам, кто этот рыцарь, что так долго и набожно молится в нашей церкви?
— Клянусь Богом, брат Дюран, — ответил тот, к кому был обращен вопрос, — ты мне окажешь услугу, если сам это скажешь, ибо я не припомню, чтобы когда-нибудь видел его лицо.
— Это, несомненно, один из тех капитанов, что разъезжают по нашей несчастной стране скорее для того, чтобы обделывать собственные делишки, а не служить нашему бедному королю Карлу Седьмому, да хранит его Господь, и, конечно же, этот остался последним в церкви для того, чтобы убедиться в том, что сосуды и подсвечники там в самом деле серебряные и стоят того, чтобы их украсть.
— Брат, брат, — пробормотал, качая головой, Жак, — хоть возраст и должен был избавить тебя от этого недостатка, ты по-прежнему скор на суждения, словно тебе все еще двадцать пять лет. Нехорошо понапрасну порицать своего ближнего, особенно если тебе не в чем его упрекнуть и, напротив, он ведет себя, как добродетельный человек и набожный рыцарь.
— Что ж, — отвечал Дюран, — если ты так уверен в его учтивости, то почему бы тебе смело не подойти к нему и не спросить, откуда он прибыл и кто он?
— О, если бы Жаннетта была здесь, — воскликнул младший из трех братьев, — она наверняка бы это сказала!
— А почему ты думаешь, что твоя сестра знает больше нашего, Пьер? Разве она когда-нибудь видела этого рыцаря?
— Нет, отец, — пробормотал молодой человек. — Не думаю, чтобы она когда-нибудь видела его.
— В таком случае, — с суровым видом промолвил Жак, — почему ты считаешь, что, никогда не видев его прежде, она может знать, кто он?
— Я был неправ, отец, — сказал молодой человек, первые слова которого вырвались у него словно непроизвольно. — Признаться, мне не следовало говорить этого.
— А ведь и в самом деле, брат, — с громким смехом подхватил папаша Дюран, — если твоя дочь, как говорят, прорицательница и вещунья, то она, возможно, могла бы знать ...
— Молчи, брат, — промолвил Жак тоном патриархальной властности, которую еще и в наши дни сохраняет в крестьянской хижине глава семьи, — молчи: если то, что ты сейчас сказал, услышат вражеские уши, этого будет достаточно для того, чтобы у нас были неприятности с духовным судьей из Туля. Послушай, жена, — продолжал он, — где же все-таки Жанна, и почему ее нет с нами?
— Наверное, она осталась молиться в церкви, — ответила та, которой Жак адресовал свой вопрос.
— Нет, матушка, — возразил молодой человек, — она вышла вместе с нами, но потом пошла домой за зерном для своих птиц.
— Да вот и она, — сказала мать, бросив взгляд на улицу, где они жили, а затем, повернувшись к мужу, продолжила почти умоляющим тоном: — Жак, прошу тебя, не брани это бедное дитя.
— А за что мне бранить ее? — спросил Жак. — Она не сделала ничего плохого.
— Да, но порой ты бываешь с ней грубее, чем, наверное, следовало бы. Это не вина Жанны, что ее сестра в два раза сильнее ее; прежде всего, та старше ее на полтора года, а в таком возрасте полтора года — это немало; кроме того, Жанна, как ты знаешь, проводит иногда целые ночи молясь, поэтому не стоит сердиться на нее, если днем она порой невольно засыпает, а когда просыпается, то кажется, что душа ее еще спит, настолько ее тело чуждо тому, что ей говорят. Но при всем этом, Жак, Жанна — добрая и святая девушка, поверь моим словам.
— И при всем этом, жена, тебе прекрасно известно, что все, даже мой брат, ее дядя, смеются над ней. Это вовсе не благодать для семьи, когда в ней появляются своего рода ясновидцы, которых принимают то за безумцев, то за пророков.
— Что бы вы ни говорили, отец, — заметил Пьер, — Жанна создана для того, чтобы принести Божью благодать в любую семью, к которой она принадлежала бы, будь то даже семья короля.
— Сынок, — сказал Жак, — бери пример со своих братьев, которые, хоть они и старше тебя, не произносят ни слова и не мешают говорить мужчинам и старикам.
— Я умолкаю, отец, — почтительно ответил молодой человек.
Тем временем девушка, о которой велась беседа, медленно и степенно приближалась: это было красивое, высокое, стройное и прекрасно сложенное дитя лет семнадцати, в чьей походке проглядывало нечто спокойное и уверенное, не принадлежавшее земле; она была одета в длинное шерстяное платье светло-голубого цвета, подобное тем, в какие Беато Анджелико облачал божественные формы своих ангелов, и стянутое на поясе шнуром того же цвета; на голове у нее было нечто вроде капюшона из той же материи, что и платье; на ней не было никаких украшений, ни серебряных, ни золотых, и тем не менее, со своими черными глазами, светлыми волосами и бледным цветом лица она, при всей своей простоте, казалась царицей всех девушек деревни.
Каждый из собеседников, которых мы вывели на сцену, наблюдал за тем, как приближается девушка, со своим особым выражением лица: папаша Дюран глядел на нее с той насмешливой улыбкой, что так характерна для наших крестьян; Жак — с нетерпением человека, который хотел бы рассердиться, но не смог найти повод; мать — с тем молчаливым и нацеленным на защиту своего ребенка страхом, которым Бог наделил даже самок животных; двое старших братьев — с беспечностью; сестра — с веселостью, свидетельствовавшей о том, что она не усмотрела ничего серьезного в только что произошедшей маленькой ссоре; и, наконец, Пьер — с уважением, вызванным не только тем, что она была его старшей сестрой, но и тем, что он принимал ее за святую. Что же касается девушки, то она все ближе подходила к своим родным, но ее отстраненный взгляд, хотя он и был направлен на любимых ею людей, явно указывал на то, что движения ее были чисто машинальными и что, предоставив заботу направлять ее путь телесному взору, глаза ее души смотрели совсем в иную сторону.
— Рад видеть тебя, племянница Жанна, — промолвил папаша Дюран. — Мы все тут пребываем в затруднении, желая узнать, кто этот рыцарь, а вот твой брат Пьер утверждает, что если бы ты захотела, то могла бы нам это сказать.
— Какой рыцарь? — спросила Жанна.
— Тот, что вошел в церковь, — ответил Дюран.
— Я его не видела, — сказала Жанна.