Страница 66 из 169
Во всем этом Людовик XI проявил себя таким, каким он никогда не был прежде: веселым до безумия, отважным до безрассудства.
Фортуна наконец воздала должное его гению: гению ограниченному, двуличному, подлому, страшному, но от этого не перестающему быть гением. Он один, когда впадали в уныние самые сильные, оставался сильным, даже после Перонны, где он подвергся такому унижению, какому, как говорили, «не подвергался ни один король вот уже тысячу лет!»
И вот он, старый король, пишет своему старому военачальнику Даммартену: «Мы, молодые!», и он в самом деле молод, ибо в нем пребывает душа новой Франции, нового народа.
И, называя себя молодым, он не испытывает более никаких сомнений, подходя к проломам в стенах осажденных им городов, подвергаясь опасности обстрела из аркебуз: его узнают, в него целятся и промахиваются. Однажды, когда его задело, но легко, Людовик XI оперся на Танги дю Шателя, крепкого бретонца, всю свою жизнь занимавшегося ремеслом разведчика, которым король занялся в силу обстоятельств; однако он ощутил, что дю Шатель оседает под тяжестью его руки.
— Что с тобой? — спросил Людовик.
Дю Шатель не отвечал: он был мертв.
В итоге, свадьба Марии Бургундской все же состоялась. Это была неудача.
Людовик XI утешил себя тем, что отрубил голову герцогу Немурскому.
Король держал его в качестве пленника уже более двух лет и, несомненно, приберегал для подобного случая, когда требовалось отвлечься от глубокой досады.
Герцог Немурский был одним из Арманьяков и как таковой получил по заслугам. Его звучное имя, чисто французское, а также легенда о его детях, которых поместили под эшафот, чтобы на них пролилась кровь их отца, — факт, не упомянутый ни одним из современных ему авторов, — обеспечили предателю бессмертие в лице его мягкосердечных доброхотов, которые вводят общественное мнение в полнейшее заблуждение относительно этого человека.
Мы противники смертной казни, но, раз уж она существует, никто не заслужил ее в большей степени, чем герцог Немурский.
Король, ненавидевший герцога как никого другого, никого прежде не любил так, как он любил его.
Он был другом детства короля. Людовик XI совершал ради него безумные и беззаконные поступки, вплоть до того, что вынуждал судей решать сомнительные тяжбы, основывавшиеся на ложных обвинениях, в его пользу.
Во время войны Общественного блага герцог не сделал ничего, зависящего от него, чтобы его господин и благодетель не попал в руки врагов: король сумел ускользнуть от них, словно лис, преследуемый стаей гончих, лишь благодаря своей хитрости.
Герцог Немурский вернулся к королю, а скорее, король вернулся к нему: похоже, предатель его околдовал; он принес ему новую клятву на реликвиях Святой капеллы, стал после этого губернатором Парижа и Иль- де-Франса и тотчас же забыл о данной им клятве.
Людовик XI решил свалить одним ударом Арманьяка и герцога Немурского: Арманьяк пал с кинжалом в груди, а герцог Немурский, стоя на коленях под нависшим над ним мечом, дал новую клятву.
На этот раз клятва была страшной. Именно она его и убила.
Восьмого июля 1470 года герцог поклялся, что если впредь он не будет верен королю и не будет предупреждать его о всех замышляемых против него кознях, то он отказывается представать перед судом пэров и заранее соглашается на конфискацию своих владений.
Король в очередной раз попал в беду: такова была его жизнь. Он призвал на помощь герцога Немурского; тот не послал ему ни единого солдата, вступил в переписку с Сен-Полем, предлагал выдать свою дочь замуж за сына коннетабля и изъявлял желание принять участие во всех заговорах, затеваемых против короля. В определенный момент он захватил денежные средства Лангедока.
Людовик XI тоже кое-что захватил: он завладел перепиской герцога Немурского с Сен-Полем!
И тогда король решил, что с него довольно предательств со стороны этого человека: он выпустил свои крепкие когти, подтащил его к себе и бросил в темницы Пьер-Ансиза, страшные темницы, откуда герцога препроводили в Бастилию совершенно седым.
С ним надо было покончить, но нельзя было позволить ему увиливать, как это произошло с Сен-Полем, когда Людовик XI, завладев телом коннетабля, не завладел всеми его секретами.
«Заставьте его сказать мне все, — писал король тюремщику, пытавшему заключенного, — заставьте его сказать мне все ясно и определенно».
И он сказал все даже слишком ясно и определенно: Людовик XI был потрясен этими признаниями; он увидел дно той пропасти, которая окружает королевскую власть и именуется предательством.
Из признаний герцога Немурского стало очевидно, что обо всех замыслах Сен-Поля знал не только герцог Бур- бонский, но и старый друг короля Даммартен, принявший все меры предосторожности, чтобы, если катастрофа разразится, выйти из нее целым и невредимым.
Герцогу Немурскому отрубили голову на Рыночной площади, но его признания оказались той самой парфянской стрелой, о которой говорит Гораций: зазубренная, отравленная желчью и ядом, она вонзилась прямо в сердце короля и послужила ему доказательством того, что слово добродетель — пустой звук, а верность — волшебный философский камень, который невозможно найти.
Среди тех, кого он простил, среди тех, кого он осыпал почестями и богатствами, и, наконец, среди тех, кого он любил, не было ни одного, кто не предал бы его или не готовился бы его предать!
Говорили, однако, что и он предал многих.
Да, но совесть — понятие сугубо личное; она не идет на сделки и делает то, что ей следует делать. Так вот, никто не исполнил свой долг по отношению к королю и, что еще хуже, по отношению к Франции.
Затем последовал ряд страшных событий, которые повергли Людовика XI в мрачное состояние духа.
В декабре 1476 года в соборе святого Амвросия средь бела дня был убит герцог Миланский; через десять дней произошла смерть герцога Бургундского, которая, по всей вероятности, тоже была убийством.
Наконец, спустя еще один год, в соборе Санта Мария дель Фьоре был заколот кинжалом Джулиано Медичи, причем самими священниками этого собора.
«Когда же было решено, что убийство произойдет в церкви, нанести удар избрали священников, — говорит Гвиччардини, — да бы величие места не устрашило убийц».
Крайне напуганный, Людовик XI бесился от ненависти.
Именно в это время он пишет Ла Тремуйлю по поводу принца Оранжского, который, слава Богу, предавал его больше, чем кто-либо другой:
«Если вы сумеете его захватить, надо будет сжечь его живьем».
Как раз в это самое время в Аррасе произошло восстание и город направил депутацию к Марии Бургундской, однако Людовик XI перехватил депутацию и приказал немедленно обезглавить и закопать в землю всех, из кого эта депутация состояла. Но затем он изменил свое решение в отношении одного из них, по имени Удар, советника парламента. Он распорядился выкопать из земли его голову. С какой целью? Король объяснил это сам следующим образом:
— Чтобы всем было ясно, что голова принадлежит названному советнику, я велел украсить ее красивой меховой шапкой; теперь она выставлена на рынке в Эдене, и он там председательствует.
И он рассмеялся при мысли о том, как ему удалось превратить этого предателя-советника в председателя.
О! Дело в том, что в вопросах, связанных с Аррасом, он был непоколебим: Аррас должен был любой ценой оставаться французской землей.
Еще один гражданин Арраса, Жан Бон, осмелился злоумышлять против короля; Национальная библиотека хранит (том 171 «Государственных актов» из собрания Клерамбо) ужасающий след вынесенного ему приговора:
«Приговор вышеуказанному Жану Бону, приговоренному к смерти в апреле 1477 года за великие злодеяния и преступления, каковые он совершил по отношению к особе короля, был по приказу вышеупомянутого сеньора, исполненного доброты и милосердия, смягчен, и вышеуказанному Жану Бону надлежало лишь выбить глаза и лишить его зрения».