Страница 44 из 169
Герцог проводил короля на пол-льё от Льежа. Сиры д’Эскерд и д’Эмери сопровождали его вплоть до церкви Богоматери Льесской в Пикардии.
Спустя неделю герцог в свой черед покинул Льеж; уезжая, он оставил приказ сжечь и разрушить Льеж, подобно Динану.
На расстоянии одного льё от города он обернулся и увидел пламя и дым: его приказ был выполнен.
XVII. ПРЕКРАСНЫЙ ДОГОВОР В РУКАХ У ГЕРЦОГА БУРГУНДСКОГО
Тем временем Людовик XI возвращался в полном унынии.
Его, человека сообразительного, его, образцового короля, его, новоявленного Тиберия, создавшего такую блестящую теорию власти, провели, как ребенка! Ему казалось, что все кругом, и стар и млад, насмехаются над ним.
И, как уже было сказано, он заболел от неистовой злобы.
Тем не менее он не хотел от нее умирать: ему нужно было отыграться. И вначале он отыгрался на сороках, сойках и совах.
Сказанное довольно непонятно, но погодите.
Однажды утром, уже после выздоровления, он, по своему обыкновению, вышел на воздух и, тая в себе стыд, стал прогуливаться по улицам Парижа.
Проходя мимо какого-то дома, он заметил висевшую там клетку; в клетке прыгала сорока.
— Перетта! — крикнула птица.
Король обернулся.
— Перетта! Перетта! — повторяла птица.
Так звали любовницу короля, но это было также уменьшительное название Перонны.
Король вернулся к себе в ярости.
«В тот же день, — сообщает Жан де Труа, — всех сорок, соек и сов арестовали и доставили королю, сделав записи о том, где каждую из вышеупомянутых птиц задержали и что она умеет говорить».
Король, как видно, винил всех кругом.
Вот каким на самом деле был король, смиреннее которого, по словам Шатлена, не бывало за тысячу лет.
Герцог Бургундский полагал, что после той постыдной роли, какую король сыграл в Льеже, тот опозорен и погублен навсегда. Король думал то же самое о нем. Но оба они ошиблись.
«В те времена даже сами государи не понимали, как мал с них был спрос в делах чести и верности слову».[20]
В итоге Людовик XI многого достиг в ходе этой поездки в Льеж: ему удалось вступить в сношения с советниками герцога, и, благодаря легкости, с какой он раскошелился, отдав свои пятнадцать тысяч золотых экю, доказать, что у него щедрая рука и, когда понадобится, он не станет скряжничать.
Герцог, напротив, был скуп, давал мало и чаще всего неохотно; к тому же он был вспыльчив, жесток и груб.
Король же говорил всем одни лишь любезности, и, так как содержание охранной грамоты было известно, получалось, что именно он сыграл положительную роль, роль человека честного, роль жертвы.
И в конце концов, поскольку из того затруднительного положения, где, по общему мнению, он мог расстаться с жизнью или, по меньшей мере, со свободой, ему удалось выйдя целым и невредимым, все решили, что он человек мудрый и сообразительный.
В итоге многие из тех советников герцога, что вели с королем спор, удалились, качая головой и говоря:
— Лучше быть при этом человеке, который умеет так хорошо вознаграждать и так хорошо наказывать, чем при его высочестве герцоге Карле, который хорошо наказывает, но плохо вознаграждает.
Именно это позднее наглядно показал ему Коммин.
Мне кажется, что при всей сухости истории есть определенный интерес в том, чтобы наблюдать за взаимным противостоянием грубой силы Карла и неистощимой хитрости его соперника.
На какой-то миг, однако, король полагает себя побежденным; он заболевает, ему кажется, что он умирает. Но нет! Внезапно он спохватывается.
В голову ему приходит мысль: поссорить своего брата Карла со своим кузеном Карлом.
Он не отдаст своему брату ни Шампань, ни Бри — этот мост, переброшенный из Бургундии в Иль-де-Франс: он отдаст ему нечто лучше, чем все это, лучше того, что требовали для него принцы, лучше того, что требовал он сам.
Король сделал вид, что он болен опаснее, чем это было на самом деле, и даровал брату Гиень.
— Это дарение доли будущего наследства, — сказал он ему. — Вскоре у вас будет не только Гиень, но и вся франция; так что не наносите ей ущерба, ведь она, возможно, станет вашей через несколько месяцев, а уж спустя год наверняка ... Разве лекари не приговорили меня?
Никогда еще Людовик XI не чувствовал себя лучше.
Молодой принц был одурачен братом; он с благодарностью принял Гиень и даже не пытался торговаться: вместо какой-то бесплодной Шампани он получал прекрасный Юг, вечно цветущий, вечно благоухающий, и Бордо в качестве столицы!
Некий гасконец, который был фаворитом брата короля, попросту дал ему понять, что Гиень — это рай.
Молодой принц был так обрадован, что сбежал от приютившего его герцога Бретонского и поспешил броситься в объятия брата.
Его удивило лишь то, как хорошо выглядел король после столь тяжелой болезни. Тем не менее он простил брату его хорошее самочувствие.
Кто же пришел в ярость? Во-первых, герцог Бретонский: рычаг, с помощью которого он мог по своему желанию раскачивать Францию, выскользнул из его рук! Во-вторых, англичане, воевавшие сто пятьдесят лет, чтобы сохранить за собой эту прекрасную Гиень, где вырос герой их баллад, Черный Принц; прекрасную Гиень, с которой им придется распрощаться навсегда! И наконец, герцог Бургундский, желавший видеть молодого принца в Шампани и Бри, чтобы тот охранял для него легкий и надежный проход через Францию, а в конце этого прохода — ключи от Парижа!
И потому милейший герцог бесновался, словно черт в кропильнице! Он был предупрежден обо всем, но ничему не мог воспрепятствовать.
И кем же он был предупрежден?
Человеком, который был обязан королю всем, которого король одел в пурпур и из ничтожества сделал кардиналом: он был предупрежден Ла Балю, предавшим короля, по всей вероятности, уже в Перонне.
Завершением этого измены стала превосходная железная клетка.
— Железная клетка, — сказал как-то раз Ла Балю по поводу сеньора дю Ло, — это самое надежное средство охранять узника.
Бедный кардинал не догадывался, что этими словами он заключил бессрочный арендный договор на пользование застенками замка Лош.
Вернемся, однако к королю, а главное, к его брату.
Десятого июня молодой принц обосновался в Гиени.
Одиннадцатого июля в Англии произошел переворот: под Англией здесь подразумевается Уорик. 11 июля Уорик выдал свою дочь замуж за Кларенса, брата короля Англии; это была та дочь, которую он предназначал в жены Эдуарду и на которой Эдуард не захотел жениться.
И тогда тот, кого называли делателем королей, разделался с Эдуардом почти так же легко, как когда-то возвел его на трон. Эдуард все еще считал себя королем, хотя на деле уже был покинут всеми.
Однажды утром архиепископ Йоркский, брат Уорика, вошел в королевские покои.
Король спал; архиепископ разбудил его:
— Надо вставать, государь.
— Да будет вам! — произнес король. — Еще слишком рано, и мне хочется еще поспать.
Но архиепископ настаивал:
— Это не зависит от вашей воли, государь. Вам надо встать и явиться к моему брату Уорику.
Эдуард поднялся, оделся и последовал за архиепископом.
Уорик отправил его в один из замков на севере страны, и, таким образом, под замком у него оказались сразу два короля: Генрих VI находился в то время в лондонском Тауэре.
Произошедший переворот вынудил герцога Бургундского отвести взгляд от Франции и взглянуть на Англию.
Правда, переворот этот длился недолго.
Карл отправил в Лондон письмо, угрожая закрыть для английской торговли свои порты во Фландрии. Лондонские купцы в Сити забеспокоились. Уорик вынужден был послать за Эдуардом и привезти его в Лондон.
Как только король вернулся, Уорик понял, что для него самого дальнейшее пребывание в Англии небезопасно; вместе со своими сторонниками он поспешно вышел в море; его судно, преследуемое семьюдесятью девятью судами, подошло к гавани Кале, губернатором которого был сам Уорик.