Страница 29 из 169
Но что происходило в Риме? Там знатные люди усыновлялись плебейскими семьями и становились консулами.
То же самое случилось и в Льеже: дворяне — подобно Мирабо, который сделался торговцем сукном, — превращались в суконщиков, портных, виноторговцев и угольщиков.
Тем не менее Льеж не дал себя обмануть. В 1384 году дворянство обладало в городе таким незначительным влиянием, а буржуазия до такой степени лишилась силы, что дворяне и буржуазия отказались от власти. Мелкие ремесленники голосовали наравне с крупными, рабочие — наравне с мастерами, а подмастерья — наравне с рабочими.
Однако Льеж окружен холмами; на этих холмах стояли замки и башни сеньоров, а это было равносильно тому, что сеньоры располагали ключами от города, ибо они могли открывать или перекрывать доступ туда съестных припасов.
Это так, но Льеж обладал грозной армией. Стоило Льежу пожаловаться на одного из таких могущественных сеньоров, как ремесленники забастовали, то есть заявили, что они не желают более работать. Утром все в городе, казалось, затихло, и нигде не было видно ни огня, ни дыма; двадцать тысяч мастеровых вооружились, двинулись на замок и одним махом снесли его стены до самого основания.
Однажды рыцарь по имени Радю отправился в путешествие вместе с епископом; на обратном пути, добравшись до места, откуда всегда был хорошо виден принадлежавший ему замок, он стал искать его глазами, но все его усилия были тщетны.
— Клянусь, сир епископ, — воскликнул он, — мне неясно, сплю я или бодрствую, ведь у меня есть привычка смотреть отсюда на мой замок Сильвестр, а сегодня я никак не могу его разглядеть.
— О мой славный Радю! — тихим голосом произнес епископ, который был причастен к разрушению феодального поместья, — не гневайтесь: из камней вашего замка я велел построить монастырь, но вы ничего на этом не потеряете.
Пока же славный Радю, как называл его епископ, потерял свой замок.
У Льежа была лишь одна беда: он являлся владением Церкви и потому посредством папской буллы мог быть отдан первому встречному, которому для этого вовсе не нужно было быть епископом — он просто носил этот титул, вот и все.
Не на эту ли привилегию намекает герб Ставело: волк, держащий в лапе крест?
Так вот, епархия передавала епископу права на город, и там, как и в Генте, выборы городского управления становились законными лишь после утверждения их епископом.
Стоило епископу рассердиться, и он удалялся в Юи или Маастрихт, находившиеся под общей юрисдикцией епископа и герцога Брабантского, и закрывал церкви и суды. Бедный отлученный город оставался без богослужений и без правосудия.
В возрасте десяти лет Филипп Добрый оказался владыкой Брабанта, Лимбурга и Намюра. Две эти провинции и этот город занимались тем же промыслом, что и Льеж: ковкой и изготовлением медной посуды; отсюда проистекала их неприязнь к Льежу.
В течение полувека герцогский дом трудился над тем, чтобы ослабить епископский город.
В продолжение тридцати лет епископом Льежским был подхалим и лизоблюд, беззаветно преданный Филиппу Доброму; звали его Иоганн фон Гейнсберг.
Будучи хозяином епископа, герцог возомнил себя хозяином города.
Льеж восстал.
Епископ попросил выступить третейским судьей в этом споре своего архиепископа.
Архиепископ вынес решение в пользу герцога Бургундского и приговорил Льеж к штрафу в размере двухсот тысяч флоринов.
Льеж попросил рассрочить выплату штрафа и добился этого; мало того, что вынесенный приговор был разорительным для города, он одновременно еще и обогащал бы его противника.
Тем временем герцог Бургундский, полагая, видимо, что он еще недостаточно главенствует над Льежем, вынудил епископа отречься от власти, вознамерившись сделать так, чтобы на его место был избран молодой Людовик Бурбонский.
Чтобы это избрание было законным, его должен был совершить капитул, являвшийся владыкой города уже в те времена, когда Бургундский дом еще не был основан, но капитул ответил отказом; и тогда герцог обратился к папе.
Папа выпустил буллу, в которой Людовик Бурбонский назначался епископом Льежским.
Новому епископу, которого Вальтер Скотт сделал в «Квентине Дорварде» почтенным старцем, было всего лишь восемнадцать лет; это был школяр из Лёвена. Он совершил свой торжественный въезд верхом; на нем был ярко-красный камзол, а голову его покрывала маленькая шапочка, сдвинутая на ухо. «Indu tus veste rubea, habens unum parvum pileum»[12]. За ним следовали двести дворян; по правую руку его ехал один бургундец, по левую — другой.
Въезд получился безрадостным. Недовольный тем, что его появление вызвало столь малый восторг, Людовик Бурбонский удалился в Юи.
При этом он потребовал, чтобы именно туда ему посылали деньги.
Льеж, полагая, что назначение подобного епископа было шуткой, не только не посылал ему денег, но еще и взял на себя сбор налогов, которые епископ получал с пивоваров.
Епископ закрыл суды.
Как раз в это время Людовик XI решил произвести отвлекающий маневр. Никогда еще угнетенный, ограбленный и разоренный народ не был в большей степени расположен к бунту.
Примерно в это самое время некий человек, обладавший несомненным благородством происхождения, но сомнительной храбростью, записался в гильдию кузнецов: это была важнейшая в городе гильдия.
Кузнецы, особенно в тот момент, когда им безусловно предстояло обменяться серьезными ударами с противником, были в восторге от того, что во главе их гильдии встал дворянин, в гербе которого были три французские геральдические лилии.
Рес собрал и привлек на свою сторону несколько священников, добившись от них, что они будут проводить богослужения под открытым небом: ведь церкви, как мы уже говорили, были закрыты.
С богослужениями вопрос был решен; оставалось наладить правосудие.
Однажды утром кузнецы забастовали.
— Почему вы бастуете? — спросили у них эшевены.
— Мы бастуем и будем бастовать, — отвечали кузнецы, — пока эшевены не восстановят суды.
— Пусть гильдии поручатся за нашу безнаказанность, — заявили эшевены, — и мы восстановим суды.
Из тридцати двух гильдий тридцать поручились за их безнаказанность.
Рес предложил также наложить секвестр на собственность епископа.
Пример тому подал король Франции: как раз в 1465 году Людовик XI присвоил себе собственность духовенства.
Четвертого августа король известил своих добрых друзей из Льежа, что по милости Божьей он наголову разбил графа де Шароле в сражении при Монлери.
Новость привез некий Ренар, которого ради этого король посвятил в рыцари, и метр Петрус Жодии, профессор гражданского права.
Всеобщий восторг, охвативший льежцев, был настолько велик, что они вооружились и вышли из стен города, вознамерившись сжечь какую-то из деревень в Лимбурге.
Затем, полагая себя непобедимыми, поскольку победу одержал король, они отправили в Брюссель вызов старому герцогу.
Это было объявление войны, которую предстояло вести огнем и мечом.
— Спасибо, храбрецы, — сказали им посланцы Людовика XI. — Вернувшись к королю, мы скажем ему, что вы из тех, кто обещает мало, зато делает много.
Людовик XI добился своей цели: льежцы восстали, однако это случилось в то время, когда он не мог оказать им помощь.
Обычно Динан следовал примеру Льежа; на этот раз он его опередил.
У Динана был враг по ту сторону Мааса; оба города- соперника смотрели друг на друга бешеным взором, словно Белград и Землин по обе стороны Дуная.
Городом-врагом был Бувинь, настоящий бургундский город, беззастенчиво копировавший промысел Динана, то есть делавший в отношении медной посуды то же самое, что бельгийские книгоиздатели уже столь давно делают в отношении нашей литературы.
В 1321 году, горя желанием видеть, что происходит у соседа, Бувинь построил свою башню Крев-Кёр.
Динан не пожелал оставаться в долгу и возвел свою башню Монторгей.