Страница 42 из 136
Отдав распоряжения и почувствовав, что он отдохнул, Баязет приказал привести ему свежего коня; он пожелал осмотреть поле битвы, ибо ему доложили, что его люди жестоко пострадали в этом бою, хотя он сам не верил, чтобы горстка христиан могла нанести его армии большой урон. Итак, он отправился на поле боя и тут убедился, что ему сказали лишь полуправду: рядом с одним убитым христианским бойцом лежало тридцать турок. Вне себя от ярости, Баязет проговорил:
— Да, нашим людям пришлось тяжко, христиане дрались как львы; но даю слово: оставшиеся в живых поплатятся за это. Пошли!
По мере того как Баязет продвигался вперед, он все больше дивился храбрости и ловкости врага. Он достиг того места, где упали друг на друга де Ла Тремуй и его сын, — вокруг них лежала груда мертвых тел. Баязет последовал путем, пройденным Жаном Венским, — он был устлан трупами. Наконец он достиг места, где погиб этот славный рыцарь, прикрыв собой знамя Божьей Матери, его окоченевшие пальцы так крепко сжимали древко, что пришлось их отрубить, чтобы высвободить знамя.
Два часа потратил Баязет, в последний раз осматривая поле боя, и затем удалился в свою палатку; он проклинал христиан, победа над ними обошлась дороже, чем любое поражение. Наутро, едва он приоткрыл створки двери, как увидел поджидающих его военачальников: они хотели знать, что делать с пленными, — прошел слух, что отрубят голову всем, кто бы ни попросил милости. Но Баязет прикинул, какую выгоду может он извлечь, подарив жизнь знатным сеньорам. Он кликнул толмачей и приказал узнать, кто из уцелевших самые богатые и знатные: переводчики ответствовали, что самыми знатными назвались шесть рыцарей: Жан Бургундский граф Неверский — глава войска; Филипп д’Артуа граф д’Э, Ангерран де Куси; граф де Ла Марш; Анри де Бар и Ги де Ла Тремуй. Баязет пожелал увидеть их, и ему их привели; они поклялись верой и законом, что говорят правду, что это их подлинные имена. Тоща Баязет сделал знак графу Неверскому приблизиться к нему.
— Если ты тот, за кого себя выдаешь, — сказал Баязет через переводчика, — то есть если ты Жан Бургундский, я дарую тебе жизнь — не из-за твоего имени или выкупа; просто некий некромант предсказал, что ты один прольешь больше христианской крови, чем все турки, вместе взятые.
— Базаак, — ответствовал граф Неверский, — не делай для меня этой милости, мой долг — разделить судьбу тех, кого я привел к тебе; если ты положишь за них выкуп, то и я заплачу за свою жизнь, а если ты их осудишь на смерть, я умру вместе с ними.
— Я сделаю так, как угодно мне, а не как хочешь ты, — отвечал султан и повелел отвести пленников обратно в палатку, служившую им тюрьмой.
Пока султан раздумывал, те ли это сеньоры, за кого они себя выдавали, к нему ввели рыцаря, служившего у его брата Амурата и знавшего немного по-турецки. Это был де Хелли. Баязет видел его однажды и припомнил его. Хорошо ли де Хелли знает пленных рыцарей, спросил Баязет. Де Хелли отвечал, что как бы мало они ни значили во французском рыцарстве, он, наверное, сможет сказать султану, кто эти люди. Тоща Баязет велел проводить его к ним, но запретил разговаривать из боязни сговора и обмана. Де Хелли достаточно было одного взгляда — он тут же узнал их. Он быстро повернулся к Баязету — тот потребовал назвать пленников, — и сказал, что пленники султана — граф Неверский, Филипп д’Артуа, Ангерран де Куси, граф де Ла Марш, Анри де Бар и Ги де Ла Тремуй, — то есть самые знатные и богатые сеньоры Франции, а некоторые даже состоят в родстве с королем.
— Ну что ж, — сказал султан, — их жизнь спасена. Пусть они станут по одну сторону моей палатки, а остальные — по другую.
Приказ Баязета был незамедлительно исполнен. Шестерых пленников поставили справа от султана. Минуту спустя они увидели, что ведут остальных. Триста их собратьев, осужденных на смерть, шли, раздетые по пояс; одного за другим их подводили к Баязету, тот с хладнокровным любопытством разглядывал их, потом делал знак увести. Тот, кого он отсылал, проходил сквозь строй солдат-иноверцев, стоявших с обнаженными саблями, — и через минуту от него оставались лишь бесформенные куски. Все это происходило на глазах у графа Неверского и пяти его соратников.
Случилось так, что среди осужденных на смерть оказался маршал де Бусико; его также подвели к Баязету, и тот послал его умирать, как и других. И вдруг Жан Бургундский заметил де Бусико, он покинул свою группу и направился к султану: преклонив перед ним колено, он стал жестами умолять Баязета пощадить маршала, ибо тот был в свойстве с королем Французским и мог заплатить немалый выкуп. Баязет в знак согласия наклонил голову; де Бусико и Жан Бургундский кинулись друг другу в объятия, после чего Баязет сделал знак, чтобы расправа продолжалась, — это длилось ровно три часа.
Когда упал последний христианин, испустив тот же предсмертный крик, что и другие: “Господи Иисусе Христе, смилуйся надо мной!” — когда все лежали мертвые, Баязет пожелал, чтобы весть о его победе дошла до короля Французского. Он велел привести графа Неверского, де Хелли и двух других сеньоров, которые остались целы и невредимы, и, обратившись к графу, спросил, на ком из трех рыцарей он остановил бы свой выбор, если понадобится привезти выкуп за него и его собратьев. Граф указал на де Хелли, двое других тотчас же упали мертвыми.
Написав письма: граф Неверский — герцогу и герцогине Бургундским, де Куси — своей жене, остальные сеньоры — своим родственникам и казначеям, — они вручили их Жаку де Хелли. Баязет сам начертал путь, которым должен был следовать посланец, обязав его ехать через Милан, дабы известить о победе турок герцога Миланского. Баязет также заставил Жака де Хелли поклясться своей верой, что, выполнив поручение, он вернется обратно.
В тот же вечер Жак де Хелли пустился в дорогу.
Опередим его на пути во Францию и посмотрим, какие позиции заняли различные партии после того, как мы покинули их. Никто не догадывался, отчего король вновь впал в безумство. Одетта все время держалась в тени, ее влияние на короля проявлялось лишь в том, что она творила добро доступными ей средствами; она старалась стушеваться, когда другие фаворитки лезли из кожи вон, чтобы быть все время на виду. Поэтому она и ушла безвестно, и никто, кроме короля, не заметил, что с неба королевства скатилась самая ясная звезда.
Что касается герцога Орлеанского, то его роман с королевой продолжался, но любовь занимала теперь в его сердце довольно мало места и не могла потушить в нем огонь тщеславия, как прежде, когда король впервые лишился рассудка. То ли из расчета, то ли по движению души, но он воспользовался подавленностью короля и добился освобождения Жана Лемерсье и де Ла Ривьера; благодаря его настоятельным просьбам де Монтегю снова был приглашен управлять королевскими финансами: его воспитатель герцог Бурбонский не уставал превозносить достоинства воспитанника, умалчивая о его недостатках; герцог Беррийский, с которым легко можно было договориться при помощи денег, получил от племянника значительную сумму и, в свою очередь, обещал, если только потребуется, оказать ему поддержку. Совет, завороженный приятными манерами, умом, плененный красноречием герцога, позволил ему, можно сказать, в самом лоне своем сформировать партию, составившую противовес власти герцога Бургундского.
Разногласие между принцами усугублялось, каждый ставил на карту все, что у него имелось в наличии, лишь бы потопить противника. Карла, ослабевшего душой и телом, его подданные тянули всяк в свою сторону, король был не в силах противопоставить всей этой сумятице твердую волю и тем покончить с раздорами. И вдруг, когда мятежный брат был занят тем, чтобы насолить другому, страшная весть поползла по Франции, общее горе объединило всех.
Триста рыцарей и оруженосцев, которые, как мы уже говорили, разбрелись по всей стране, в момент, когда развертывались описываемые события, одним махом достигли границ, и каждый своей дорогой, которая казалась ему короче, добрался наконец до Валахии. Но там на них обрушилось столько бед и всяких напастей, что многие, не выдержав, умерли. Валахи уже прослышали о победе турок и не боялись несчастных беглецов, впускали их в город, с виду радушные и гостеприимные, но на следующий день оказывалось: у одного украли оружие, у другого — лошадь; те, кого выпроваживали, дав хлеба и денег, были счастливчиками, но этой милости удостаивались лишь знатные особы, тех же, кто не принадлежал к старинному и знатному роду, раздевали догола и нещадно били. Натерпелись они горя в Валахии и Венгрии: им приходилось вымаливать кусок хлеба, заклиная Богом, добывать ночлег — пускали их лишь на конюшню, и укрывались они лохмотьями, которыми делились с ними самые попранные и неимущие. Так они добрались до Вены, где добрые люди обласкали их, дали одежду, денег на дорогу. Вскоре они вступили на землю Богемии, и в этой маленькой стране им были изъявлены мелкие знаки внимания, в которых они так нуждались. На их счастье, немцы оказались жалостливее жителей Валахии и Венгрии, иначе несчастные, страдая от голода и лишений, давно бы устлали путь во Францию своими трупами. По дороге они рассказывали о постигшем французское войско несчастье, и так мало-помалу достигли границ Франции, а некоторые — и Парижа.