Страница 41 из 136
— Сейчас, — сказал Жан Венский, — бесполезно взывать к разуму, верх одерживает безрассудство. Нет сомнения, нам следовало бы дождаться короля Венгерского или, по крайности, — тех трехсот наших бойцов, которых я нынче послал за фуражом. Но раз уж графу д’Э угодно выступить, мы должны последовать за ним и биться из последних сил. А впрочем, взгляните-ка: теперь поздно отступать!
И впрямь, справа и слева от лагеря взметнулось облако пыли, которое время от времени, словно вспышка молнии, прорезывал блеск оружия. Это два крыла армии Баязета, смяв заслон христиан, отходили назад, чтобы задушить их потом в своем кольце. Те из христиан, у кого за плечами был хоть какой-то боевой опыт, поняли, что сегодня они проиграли. Однако мессир Жан Венский не повернул вспять, а, напротив, крикнув “Вперед!”, первым пришпорил коня. Тотчас же, повторив этот клич, рыцари, осененные знаменем Божьей Матери, ринулись на врага, и странно было видеть, как семь тысяч человек атаковали сто восемьдесят тысяч.
Они неслись, но турецкий авангард внезапно отхлынул, оставив за собой косо насаженные острые копья, и лошади рыцарей, мчавшиеся во весь опор, грудью напарывались на них. Этот оборонительный заслон, должно быть, соорудила пехота, бывшая в распоряжении короля Венгерского. Несколько всадников спрыгнули с лошадей и попытались, несмотря на град сыпавшихся на них стрел, ударами копий снести эту изгородь. Вскоре образовалась брешь, через которую смогли пройти фронтом двадцать человек. Этого было более чем достаточно: вся армия крестоносцев устремилась в этот довольно широкий проем и атаковала неприятельскую армию. Они насквозь прорезали турецкую пехоту, а затем повернули назад, топча тех, кто попадался на пути, копытами своих лошадей. Но тут слева и справа раздались звуки труб и цимбал — на крестоносцев двинулись два крыла турецкой армии, в это же время в бой вступила кавалерия из восьми тысяч человек, которая, по расчетам Баязета, должна была стать в авангарде. Христиане, завидев это сверкавшее золотом и облеченное высшим доверием войско, решили, что среди них должен быть султан; их вновь охватил боевой задор, и они, выстроившись для атаки, с пылом, не меньшим, чем только что на пехоту, обрушились на это войско. И оно, так же как и первое, не устояло под натиском французов и, несмотря на численное превосходство, обратилось в бегство, рассыпавшись по полю, как стадо овец, на которое напали волки.
Преследуя их, французы очутились вдруг перед рядами основного воинства, где находился сам султан. И тут им был дан настоящий отпор. Однако рыцари, надежно защищенные доспехами, проникли в эту плотную массу так же свободно, как тонкий клинок входит в мягкую древесину; но так же, как клинок, оказались плененными и стиснутыми с обеих сторон. Тоща-то они и поняли, что допустили ошибку, не дождавшись короля Венгерского и его шестидесяти тысяч человек; армия христиан представляла собой в этот момент крупицу в скопище неверных, которыми, казалось, владела одна мысль: сдавить эту горстку отважно ринувшихся на них людей и задушить в своем кольце.
Коннетабль, совершивший ошибку, отдал бы сейчас жизнь, чтобы исправить ее, да только одного его мужества было мало; он был окружен со всех сторон, но смело глядел в лицо врагу. Сломав свое копье и меч коннетабля, он отстегнул от седла один из огромных мечей с двойной рукояткой — сегодня нам кажется, будто их ковало для себя некое племя гигантов, — и, размахнувшись, стал наносить удары, и все, кого касалось страшное лезвие, падали, словно подкошенные. Маршал де Бусико тоже бросился в самую гущу врага; словно косилка в поле, прокладывая себе дорогу’ и не заботясь о том, подымались ли за ним новые полчища, он продвигался вперед, производя вокруг себя страшное опустошение. Де Куси устремился навстречу неверным, вооруженным дубинками, они орудовали ими не хуже, чем дровосек топором, но де Куси надежно защищали доспехи, и на удар, причинявший ему легкую боль, он отвечал ударом, оставлявшим смертельную рану. Оба де Ла Тремуя шли бок о бок, и сын отражал удары, сыпавшиеся на отца, а отец — на сына; у сына ранило лошадь, и в то время, как он пытался высвободить ногу из стремени, отец загораживал его своим щитом; подобно разъяренной львице, защищающей своих детенышей, он отсекал руки, тянувшиеся к его сыну и пытавшиеся схватить его; а сын, высвободившись наконец из-под коня, стал колоть мечом лошадей, и прежде чем упавший всадник успевал встать, отец приканчивал его. Жак де Хелли, промчавшись кровавой дорогой битвы, очутился по ту сторону вражеского крыла. Он мог бы вверить жизнь своему стремительному Тадмору и бежать за Дунай, оставив врага позади; но когда он поднял голову и увидел среди врагов немногих уцелевших своих товарищей, привставших на стременах и возвышавшихся над неверными, как редкие колосья пшеницы в поле ржи, он бросился назад, туда, где шел бой. Ловко орудуя мечом, он вскоре оказался рядом с графом Неверским; его лошадь убили, но, исполняя свой долг главнокомандующего, граф подавал всем пример — вокруг него лежала гора мертвых тел. Завидев де Хелли, граф, вместо того чтобы попросить о помощи, крикнул:
— Как французское знамя? Надеюсь, оно вздымается все так же гордо?
— Да, — отвечал Жак, — оно все так же гордо реет на ветру, и вы сами убедитесь в этом, ваше сиятельство.
Он спрыгнул на землю и предложил графу своего Тадмора. Тот отказывался, но де Хелли сказал:
— Ваше сиятельство, вы наш глава, ваша смерть будет означать смерть армии, и от имени всей армии я прошу вас сесть на коня.
Граф Неверский уступил просьбе, и как только он вдел ногу в стремя, он тотчас же увидел Жана Венского; тот дрался так, как только может драться человек. Граф Неверский и де Хелли немедленно пришли ему на помощь, доспехи на нем были повреждены, из глубоких ран струилась кровь, с ним было не больше десяти рыцарей. Уже в пятый раз менял он лошадь, и пять раз его считали мертвым; знамя падало у него из рук; но он вновь и вновь поднимался, поддерживаемый товарищами, и громкие крики приветствовали повергнутое и вновь взмывавшее знамя единоверцев.
— Ваше сиятельство, — сказал он, завидев графа Неверского, — настал наш последний час. Нам суждено умереть; но лучше умереть в муках, чем жить богоотступником. Да спасет вас Бог, с нами Иоанн Креститель и Божья Матерь, вперед!
И он бросился в самую гущу неверных и упал в шестой раз, теперь уж навсегда.
Так была проиграна битва, так погибли французские рыцари. Венгры, даже не начав боя, тут же обратились в бегство, однако предательство не спасло их. Турки были быстрее и, настигнув их, учинили дикую расправу. Из шестидесяти тысяч человек, которыми командовал король, уцелело только семеро, и он среди них. Ему повезло: вместе с властителем Родоса Филибером де Найаком им удалось спастись на венецианском судне, которым командовал Томас Муниго и которое доставило Филибера де Найака на Родос, а Сигизмунда — в Далмацию.
Битва длилась три часа. Всего три часа понадобилось, чтобы от ста восьмидесяти тысяч осталось всего семьсот человек. Расправившись с христианами, Баязет осмотрел вражеский лагерь и выбрал палатку короля Венгерского, в которой тот еще недавно пировал и где была выставлена золотая и серебряная утварь; другие же палатки он предоставил в распоряжение своих солдат и военачальников. Сняв боевое снаряжение, чтобы отдыхало тело — ведь он сражался не хуже простого солдата, — Баязет уселся, скрестив ноги, перед дверью на ковре и позвал к себе всех своих генералов, друзей, чтобы поговорить с ними об одержанной победе. Они тотчас же явились на зов; Баязет, довольный прошедшим днем, смеялся, шутил и обещал в будущем завоевать Венгрию, а вслед за нею и все другие земли христиан. Он желал царствовать над всем миром, как некогда его предок Александр Македонский, — подданные согласно кивали головой, выражая свое одобрение и славя его. Затем Баязет отдал следующие приказания: во-первых, пусть тот, кто кого-нибудь пленил, на следующий день приведет пленника к нему; во-вторых, пусть отыщут всех убитых и положат рядом тела наиболее знатных и могущественных рыцарей, ибо он собирается отужинать перед их трупами; а в-третьих, пусть ему непременно сообщат, что сталось с королем Венгерским: убит он, пленен или спасен.