Страница 55 из 77
Алексей Андреевич вздохнул и замолк. Я тоже не отвечала, так как даже не знала, что тут сказать. Откровения этого могущественного сановника явились полной неожиданностью, но, наверное, каждому человеку необходимо когда-то выговориться. А кому мог бы довериться всесильный граф Аракчеев? Варваре Пукаловой? Даже не смешно.
После такой исповеди ее свидетели становятся или конфидентами, или мертвецами. Меня, наверное, можно было отнести к первым, смею надеяться, хотя и нет уверенности, что мне такое счастье так уж необходимо. Агафон несомненно попадал во вторую категорию, еще не зная об этом. Впрочем, моя зачерствевшая за сегодняшний вечер душа отнюдь не возражала против того, чтобы лично застрелить подонка. Возможно, о такой милости графа и попрошу. Но пока филер нам нужен живым.
— Мир, графиня, устроен очень сложно, и чем дальше, тем сложнее бытие становится. Новые возможности ведут к новым проблемам. Взять хотя бы вас — манихеев: не было печали, но появились вы и были привечены. Польза государству? Несомненная! Напасти? Куда ж без них. Поэтому вас надо было измерить, включить в табель и использовать с наилучшей пользой. Вот только рецепты вековой давности могут перестать действовать, а среди дворянства зреет недовольство вашим привилегированным положением, которое подзуживается некоторыми персонами в Синоде. Паровозы Ваши, графиня, с одной стороны, несомненно полезны, но ведь это и расходы, и грандиозные усилия по организации сего аттракциона! Или вот совсем опасная тема — самодержавие.
Ой, теперь мне захотелось выпрыгнуть из кареты, вручив Аракчееву нож, которым он может потом пустить Агафона на ремни, если так уж нужен сейчас слушатель. Но граф и не думал останавливаться, продолжив свою речь:
— Я ведь понимаю заговорщиков в какой-то мере, честно. Они хотят ограничить власть монарха, сделав его подчиненным закону, а не стоящим над ним. Правильное ли это желание?
— Пустое! Кто будет принимать решения о судьбе государства?!
— Парламент, — подкинул идею Алексей Андреевич.
— А кто будет нести ответственность? Да все эти парламентеры скорее друг друга перегрызут, чем признают свою вину! Вот французы — устроили кровавую свою революцию, чем это закончилось?
Народный бунт 1789 года в Париже начинался с красивых слов о свободе, равенстве и братстве, но вылился в ужасающие последствия. Тысячи людей лишились жизни, разорены оказались множество дворов, а революционная верхушка с неизмеримой яростью принялась пожирать сама себя.
— Вы же встречались с Маратом?
— Да.
Жан-Поль Марат из всех политиков бунтующей Франции оказался самым беспринципным и хватким, в чем ему очень помог талант освещенного. Такого велеречивого оратора не знал этот свет, за собой он мог увлечь не только восставших людей, но даже цыплята с фермы, гневно чирикая, пошли бы за этим французом в праведном гневе клевать его врагов. Мало кто знал, что теневой правитель королевства был смертельно болен, но рядом с ним по сей день стоит верный соратник Франсуа Шабо. Ирония судьбы такова, что человек, отдавший свой голос за казнь Людовика XVI, своим талантом поддержал страдающего чахоткой сына несчастного короля и фактического регента. И теперь на троне сидит, но не правит уже семнадцатый имени Людовик, а реальную власть к своим рукам подгреб бывший врач и неистовый писака Марат.
Вот только болезни истинного и «витринного» правителей Франции никуда не делись, только замерли, сдерживаемые светом Шабо, в ожидании, когда им позволено будет вновь вгрызться в слабые человеческие тела. Талант бывшего католического священника, лишенного сана за разврат[3], и нашедшего себя в манихействе, был в своем роде уникальным: Франсуа не мог излечить, но был способен сколь угодно долго поддерживать жизнь в своих пациентах. На многих его бы не хватило, но достаточно было Марата и Людовика, чтобы вознестись к самым вершинам власти. Вряд ли этот освещенный предаст своего покровителя, ибо в свое время сотворил такое количество врагов, что о расправе над ним мечтали сотни людей. Причина банальна донельзя — мздоимство: Шабо в самые мрачные дни революции охотно принимал взятки за прекращение уголовных преследований или их начало, будучи членом Комитета общественной безопасности.
— И каким Вы его находите, этого Марата?
— Сложный и страшный человек. Очень умный, фанатично верующий в свои идеи. О чем думает он, то и делает Франция, и это не метафора, а существующее положение дел. Но я была удостоена аудиенции и короля, и мне удалось поговорить с ним тет-а-тет. Он очень тяготится своим положением и хочет либо править сам, либо отречься от престола и закончить свои дни хотя бы в одном из доминионов, но подальше от Парижа. Но Марат не отпустит свою куклу, Людовик может даже не мечтать.
— А французский парламент Вам как?
— Национальный Конвент — это театр, он полностью зависим от Марата, никто и слова не посмеет сказать против его воли. Чуть что — сразу же арест и казнь, оправдываемые словами об угрозе возврата к жестоким порядкам Робеспьера или попытки узурпации Наполеона.
— А это кто такой? — спросил Аракчеев.
— Мало известный у нас генерал, который попытался перехватить власть, когда за нее сцепились Марат, Бийо-Варенн и Мерлен. Говорят, отличался недюжим талантом и харизмой, но совместными усилиями был повержен и казнен. А Марат использовал это восстание как повод для того, чтобы расправиться с оставшимися врагами, вытянуть из рукава сына короля и восстановить монархию. Под своим присмотром.
— Вы так хорошо осведомлены о тех событиях, — удивился граф.
— Я в Париже провела без малого девять месяцев, было время пообщаться с оставшимися свидетелями этой трагедии. Молодой русской дворянке многие открывали душу, а мне было интересно. По юности воспринимала эти истории как авантюрный роман. Сейчас, глядя на все это, — я показала на выстраивающихся на площади солдат, — понимаю, что такие трагедии пишутся не чернилами, а большой кровью невинных и непричастных.
Аракчеев кивнул.
На Дворцовой уже организовалось стройное каре, стволы ружей смотрели в ночное небо Петербурга, тускло отражая свет из окон. Из подводы доставали масляные фонари и расставляли их вокруг, разгоняя мрак.
— Все так, — Алексей Андреевич устало потер виски. — Коллегиальное правление не видится мне лучшей формой, Вы правы в том, что при нем никто не возьмет на себя ответственность. Но и в абсолютизме есть свои беды. Возьмем Россию, Александра Платоновна. Вам нравится Император Павел?
Вопрос, конечно, с закавыкой, неправильно ответишь — запишут в смутьяны. Но я ответила честно:
— Я люблю Государя всем сердцем и — главное — головой. Возможно, он не идеальный правитель, но Богом он нам дан, и Его доверие, на мой взгляд, оправдывает. Я не разбираюсь в политике, хотя теперь приходится хозяйствовать, и вижу много таких вещей, на которые раньше не обращала внимания. И я полагаю правильной заботу Императора о русском производстве, без него мы будем влачить скромное существование в хвосте истории. А что до дел с иностранными государствами, то могу только довериться Ему, поскольку и повлиять не могу, и знаний не хватает.
— Повлиять можете, Павел Петрович Вам доверяет и может прислушаться к самым сумасбродным идеям, — хитро улыбнулся граф.
— Вот потому и не стоит мне идеи высказывать, поскольку они могут оказаться сумасбродными.
— Умная, опасная, — снова ухмыльнулся Аракчеев. — Но вот что будет после него? Все мы смертны, и пусть Ваш батюшка даровал Государю долгие лета, когда-нибудь и его век к концу подойдет. Кто станет править после? В этом, графиня, самый большой недостаток самодержавия — в непостоянстве человеческой породы. Самый гениальный правитель может оставить за собой совершенно негодное потомство, но власть нового императора будет все так же от Бога, так ведь? Так. Сейчас наследником у Павла Константин. Добрый царь будет?
— Сложный вопрос, — осторожно ответила я.
— Простой, — отмахнулся граф. — Дурным императором Костя будет, жаль, не срослось с греческой короной[4], а теперь надо думать, как сгладить его натуру.