Поле Куликово

– Эй, братья, к нам! – крикнул, завидя новеньких, рослый кудрявый десятский. – Хотите, выберите себе ладушек вон в тех шатрах, кроме синего – то особый цветник, для воеводы, Олекса велел не трогать… А мы наших нашли. Вчера – рабыни, ныне княгини. Этих не обижать!

Боброк подошел ближе, резко спросил:

– Где сотский Олекса?

Воины разом подняли тяжелые головы. Свет костра блеснул на тусклом от пыли золоте княжеских доспехов, десятский снял руку с плеча девушки, встал во весь могучий рост, поклонился, качнувшись, но устоял. Другие тоже вскочили, довольно резво.

– Олекса Дмитрич вон в том большом шатре, – десятский указал пеструю юрту, перед которой горел небольшой костер. – Выпей с нами, государь. За победу нашу, Дмитрий Михалыч! Марьюшка, милка моя, налей золотой кубок нашему великому воеводе да погляди, пока он перед тобой, – ведь это же сам Боброк-Волынский!

К удивлению Хасана, Боброк принял большой кубок, чеканенный золотом, из рук миловидной, пугливо улыбающейся девушки, отпил глоток и вернул:

– Благодарствую, душа моя. Со свободой вас, красавицы. Вы, дружинники, сядьте и отдыхайте, коли ваш черед отдыхать. А выпили вы изрядно – будет! И оружие снимать я еще не велел вам.

Воины, трезвея на глазах, потянулись к мечам и броням. Боброк направился к большой юрте, не задерживаясь у костра, где кашеварили женщины под присмотром вооруженного отрока, откинул полог, и Хасан вслед за ним вступил в юрту. Множество свечей озаряло переливчатым светом ее просторные своды, обшитые изнутри шелками и атласом. Пол устилали толстые узорчатые ковры. Посередине, на горке пуховых подушек возлежал красавец Олекса. Он был в тонкой льняной сорочке, вышитой красными петухами, в алых суконных шароварах, заправленных в потертые сафьяновые, огромного размера сапоги с серебряными шпорами. В лице – легкая бледнота усталости, глаза сладко затуманены. На коленях Олексы устроились две молоденькие полуобнаженные женщины, третью он лениво тискал за обнаженную пышную грудь левой рукой, в правой держал высокий серебряный кубок. Женщина, посмеиваясь, перебирала его черную курчавую бородку, брала с блюда сладости и пыталась кормить из рук, но Олекса отрицательно мотал головой и поминутно прикладывался к кубку с вином.

Боброк, щурясь от света, остановился в ногах новоявленного Селадона, тот поднял глаза, рука с кубком дрогнула, вино плеснуло на подушку, другая рука его прикрыла голые груди полонянки, словно хотела скрыть грех от воеводиных глаз. Миг и другой Олекса завороженно смотрел в лицо князя, тряхнул курчавой головой, словно отгоняя наваждение, и вдруг оперся локтями, легко встал, держа кубок. Женщины отпрянули в углы.

– Княже!..

– Чего изволите, ваше султанское величество? – шрам на щеке воеводы побагровел, как свежая рана, синева глаз стала стальной, плеть в руке подрагивала.

Олекса моргнул, снова тряхнул кудрями и вдруг единым духом осушил огромный кубок, трахнул им о ковер, отвердел взглядом.

– Ух!.. Теперь казни, княже, коли заслужил!

Рука Боброка расслабилась, он крякнул и рассмеялся.

– Счастье твое – отчаянный ты, Олекса. И другое счастье – я, а не князь Владимир застал тебя в сем непотребном виде.

– Победа же, государь!

– Я што тебе велел?

– Все взять и ничего не трогать.

– А ты?

– Дак это… – Олекса потупился. – От них не убыло. Им же для удовольствия. Што они знали-то со старым мурзой?.. Вон там, в синем шатре, – девицы прямо цветики. Ихний казначей, старый мерин, самых молоденьких да красивых покупал. А на што? Говорят, приедет, заставит раздеться догола – танцуйте ему! Сам же присядет на корточки посередь юрты, высматривает да языком цокает. Вот ведь какой вражина, а?

Боброк с Хасаном расхохотались.

– Я их трогать не велел, девицы ж! Там и наши две были – тех отпустил, а полонянок тебе дарю, государь.

– Ты, однако, добиваешься плети, Олекса, – Боброк нахмурился. – Баб – в отдельные юрты, вино – вылить до капли. Стражу – усилить. Сейчас же пришлю дьяка – переписать все добро и полонянок. Сей курень объявляю общей добычей войска, как и Мамаев. К утру чтоб все было на колесах и во вьюках.

– Слушаю, государь.

– Проверю. Найду хоть одного из твоих в непотребном виде, сотским тебе не бывать.

Кинув короткий взгляд на забившихся в углы женщин, князь круто повернулся и вышел. В юртах затихли голоса, караульные были на месте, у большого костра суетились одни евнухи, прибирая ковры, скатерти и посуду.

– Победа разлагает войско, князь, – сухо заговорил Боброк по дороге к лошадям. – И рад бы дать им волю – пусть забудутся от кровавого дела, да как бы полк не погубить.

– Я знаю Орду, государь. Я считал тумены – Мамай все их бросил в битву. Орда бежит и теперь, дикие кочевники – тоже.

– Ты молод, князь, – покачал головой Боброк. – А я уж сед, и немало той седины от вражьего коварства нажито. И мы с тобой не знаем, где теперь союзнички Мамая, что замыслили. Пока не соединились с большой ратью, пиров не будет. И мы ведь не Орда. Наш человек, пока трезв, – золото, а подопьют, глядишь, начнут припоминать ордынские обиды – быть беде. До утра глаз не сомкну, службу проверять буду… Теперь показывай невесту…

XIII

Нестерпимо давило в бок тупым и жестким, черная бездна то сжималась, то разверзалась перед самым лицом, грозя бесследно проглотить Ваську Тупика, он срывался в нее, но неведомая сила выбрасывала его назад, туда, где тяжесть и боль, где дышать невозможно в сырой духоте земли, крови, человеческой и конской плоти. «Со святыми упоко-о-й…» – тянул вдали дребезжащий голос с гнусавинкой, Васька знал, что отпевают его по ошибке, хотел бы крикнуть, что великий грех отпевать живого человека, но где взять воздуха для крика? Что-то очень важное – важнее боли и страха, важнее самой жизни Васьки Тупика, по которой вдали справляют тризну, – не переставало мучить; оно, это важнейшее, было рядом, но Васька никак не мог припомнить… Далеко-далеко заржал конь, его ржание внезапно приблизилось, и кто-то, вроде бы за глухой стеной, отчетливо сказал:

– Ах, леший! Не дается и не уходит… А хорош, зверина!

– Видать, хозяин где-то тут, – ответил другой. – Ну-ка, я попробую…

Конь опять тревожно, пронзительно заржал, и Васька содрогнулся: Орлик! Он вспомнил все сразу. И тогда страшным усилием воли заставил себя удержаться на краю вновь открывшейся бездны, такой желанной и жуткой. «Государь!» – вот что мучило его. «Государь подо мной, спасать надо!» Он лежал грудью на спине великого князя, сталь оплечья врезалась ему в щеку, лицо стягивало липким, усыхающим, в бок упирался чей-то закостенелый локоть, сверху давили мертвые тела. Васька со стоном начал освобождать придавленную руку и скоро уперся одной ладонью в землю, пытаясь приподняться, вывернуться из-под тяжких трупов; черный мрак кинулся на него, и он вскрикнул.

– Эй, Петро! – позвали вдалеке. – Тут кто-то стонет, может, наш?

– Ну-ка, отвалим лошадь, – отозвался знакомый голос. – Вон татарин шевелится, возьмем – тож душа живая.

Снова заржал Орлик, пробудив Ваську, он застонал, и вдруг тяжесть отвалилась, свет ударил в лицо, ослепив.

– Мать моя! Да тут боярин ранетый, и другой под ним.

Сильные руки подняли Тупика, понесли куда-то.

– Жив, боярин? С победой тебя, брате!

Васька увидел бородатые лица ополченцев, проглотил соленую горечь, освобождая горло.

– Ребята! – и поразился слабости собственного голоса, но мужики услышали и наклонились. – Государь… там, подо мной был…

Ратники тотчас оставили его, кинувшись к разобранному завалу, подняли тяжелое тело Димитрия. Со всех сторон сбегались люди; подобрав полы и размахивая кадилом, семенил незнакомый Ваське попик. Тупик сел на окровавленной, прибитой траве, Димитрия положили рядом.

– Дышит, живой государь наш!

С князя сняли тяжелую броню, он застонал, шевельнул рукой, открыл мутные глаза. Сзади раздался громкий топот, – оставив оборванный повод в руках незадачливого ловца, к Тупику мчался Орлик, стеля по ветру пышную гриву. Стал рядом. Васька лишь тронул его наклоненную морду, следя за хлопотами попа над государем – ему смачивали лицо и грудь водой, пытались поить. Внезапно Димитрий отвел руку попа и сел, удивленно оглядываясь.