Страница 6 из 52
У двери стоял молодой человек с непропорционально большой головой, который недавно колотил по ней кулаками. При ярком свете Рэмпоул увидел взъерошенную темно-рыжую шевелюру, тусклые карие глаза под толстыми стеклами очков в золотой оправе и скуластое лицо с большим и дряблым, словно от непрекращающейся болтовни, ртом. Говоря, молодой человек приподнимал верхнюю губу, как рыба, демонстрируя широко расставленные зубы. При этом он выглядел обращающимся к невидимой аудитории — поднимал и опускал голову, как будто заглядывая в записи, и обращался монотонным и в то же время пронзительным голосом к какой-то точке выше голов слушателей. Если бы вы признали в нем бакалавра физики с социалистическими наклонностями, то были бы правы. Недавний испуг сменился несокрушимым спокойствием. Слегка поклонившись, он ответил тоном, лишенным всякого выражения:
— Меня зовут Стюарт Миллс. Я секретарь доктора Гримо — вернее, был им. — Молодой человек окинул взглядом комнату. — Могу я спросить, что произошло с… с виновным?
— Предположительно он выбрался через окно, когда мы все были уверены, что он еще в доме, — ответил Хэдли. — А теперь, мистер Миллс…
— Прошу прощения, — прервал его монотонный голос, — но он, должно быть, незаурядный человек, если смог это проделать. Вы обследовали окно?
— Он прав, Хэдли, — вмешался доктор Фелл, дыша с присвистом. — Смотрите сами! Это дело начинает меня беспокоить. Если наш убийца не вышел отсюда через дверь…
— Не вышел. — Миллс улыбнулся. — Я видел все с начала до конца, и я не единственный свидетель.
— …то через окно он мог выбраться, только будучи легче воздуха. Откройте окно и посмотрите наружу… Хотя погодите! Лучше сначала обыщем комнату.
Но в комнате никто не прятался. Подойдя к окну, Хэдли поднял раму до отказа. Подоконник снаружи был покрыт абсолютно девственным снегом. Рэмпоул высунул голову в окно и огляделся.
На западе ярко светила луна, и все детали были видны четко, словно вырезанные из дерева. До земли было футов пятьдесят, а на гладкой стене отсутствовали выступы. Внизу находился задний двор, как и в других домах этого ряда, окруженный невысокой оградой. Снежный покров в этом и в соседних дворах также был нетронутым. Окна в стене были только на верхнем этаже, и ближайшее к этой комнате находилось в коридоре слева, в добрых тридцати футах. Ближайшее окно с правой стороны было на таком же расстоянии, но уже в смежном доме. Впереди расстилалась шахматная доска соседних задних дворов, которые принадлежали домам, окружающим площадь, — самый близкий из них находился в нескольких сотнях ярдов. Крыша была выше окна футов на пятнадцать, и стена наверху была такой же гладкой, не позволяя ни ухватиться пальцами, ни прикрепить веревку.
Однако Хэдли, вытянув шею, указал наверх:
— Посмотрите туда! Полагаю, преступник сначала прикрепил веревку к трубе или чему-нибудь еще, оставив ее болтаться снаружи окна, пока он наносил визит. Потом он убил Гримо, выбрался через окно, вскарабкался на крышу, отвязал веревку от трубы и был таков. Наверняка на крыше мы найдем полно следов. Поэтому…
— Поэтому, — прервал его Миллс, — я должен вас предупредить, что их там нет.
Хэдли обернулся. Только что Миллс обследовал камин, но сейчас смотрел на суперинтендента, демонстрируя широко расставленные зубы в бесстрастной улыбке, хотя взгляд его был беспокойным, а на лбу выступил пот.
— Понимаете, — продолжал он, подняв указательный палец, — как только я понял, что человек в фальшивом лице исчез…
— Человек в чем? — недоуменно переспросил Хэдли.
— В фальшивом лице. Разве я не ясно выражаюсь?
— Нет, мистер Миллс, совсем не ясно. В свое время мы постараемся в этом разобраться. А пока объясните, что это за история с крышей.
— Понимаете, там нет никаких следов. — Миллс широко открыл глаза и улыбнулся, как будто на него снизошло вдохновение, потом снова поднял палец. — Повторяю, джентльмены: когда я понял, что человек в фальшивом лице явно исчез, я тут же осознал грозящие мне затруднения…
— Почему?
— Потому что я держал эту дверь под наблюдением и вынужден подтвердить, что этот человек оттуда не выходил. Таким образом, напрашивается вывод, что он выбрался из комнаты (а) по веревке на крышу или (б) вылез туда же через дымоход. Это простой математический факт. Если PQ = pq, становится очевидным, что PQ = pq + ps + qa + as.
— В самом деле? — осведомился Хэдли, с трудом сдерживаясь. — Ну и что из этого?
— В конце этого холла, который вы видите, вернее, увидели бы, если бы дверь была открыта, — продолжал Миллс с той же несокрушимой педантичностью, — расположен мой рабочий кабинет. Дверь оттуда ведет на чердак, где находится люк, выходящий на крышу. Подняв крышку люка, я смог осмотреть обе стороны крыши над этой комнатой. На снегу не было никаких следов.
— Но на крышу вы не выходили? — спросил Хэдли.
— Нет. Я бы поскользнулся, если бы сделал это. Фактически я не понимаю, как это можно осуществить даже при сухой погоде.
Доктор Фелл повернул к нему сияющее лицо. Казалось, он борется с желанием подобрать этот феномен и подбросить его в воздух, как изобретательную игрушку.
— И что тогда, мой мальчик? — вежливо осведомился он. — Что вы подумали, когда ваше уравнение разлетелось в пух и прах?
Миллс оставался невозмутимым:
— Это нужно проверить. Я математик, сэр, и никогда не позволяю себе догадки. — Он сплел пальцы рук. — Но я хочу привлечь ваше внимание, джентльмены, к тому факту, что, несмотря на изложенные мной предположения, человек в фальшивом лице не выходил через эту дверь.
— Может быть, вы расскажете подробно, что именно происходило здесь этим вечером? — предложил Хэдли, проведя ладонью по лбу. Он сел за стол и достал записную книжку. — Не торопитесь! Мы подойдем к этому постепенно. Сколько времени вы работали у профессора Гримо?
— Три года и восемь месяцев, — ответил Миллс, скрипнув зубами. Рэмпоул понимал, что один вид записной книжки вынуждает его отвечать кратко.
— Что входит в ваши обязанности?
— Отчасти разбор корреспонденции и общая секретарская работа. Я также помогал профессору в работе над его новым трактатом «Происхождение и история центральноевропейских суеверий. Совместно с…».
— Да-да. Сколько людей проживает в этом доме?
— Кроме доктора Гримо и меня, еще четверо.
— Ну?
— О, понимаю! Вам нужны их имена. Розетт Гримо, дочь профессора. Мадам Дюмон, экономка. Пожилой друг доктора Гримо по фамилии Дреймен. Служанка, которую зовут Энни, и чьей фамилии я не знаю до сих пор.
— Кто из них был дома этим вечером, когда произошло преступление?
Миллс выдвинул вперед ногу и уставился на свой ботинок.
— На этот вопрос я не могу ответить точно. Скажу то, что знаю. — Он стал раскачиваться взад-вперед. — По окончании обеда, в семь тридцать, доктор Гримо пришел сюда работать. По субботним вечерам это входило в его привычки. Он сказал мне, чтобы его не беспокоили до одиннадцати — еще одна постоянная привычка, — и добавил… — на лбу молодого человека вновь выступили капли пота, хотя он оставался бесстрастным, — что, возможно, около половины десятого у него будет посетитель.
— Он не сказал, кто именно?
— Нет.
Хэдли склонился вперед:
— Разве вы не слышали об угрозах в адрес профессора, мистер Миллс? О том, что произошло в среду вечером?
— Я… э-э… располагал определенной информацией. Фактически я присутствовал тогда в «Уорикской таверне». Полагаю, Мэнген говорил вам об этом?
Нехотя, но весьма рельефно Миллс начал описывать происшедшее. Доктор Фелл бродил по комнате, снова и снова обследуя ее содержимое. Казалось, его особенно интересует камин. Поскольку Рэмпоул уже слышал описание инцидента в таверне, то не слушал Миллса, а наблюдал за доктором Феллом. Доктор изучал пятна крови, забрызгавшей спинку и правый подлокотник сдвинутого с места дивана. Пятна были и в районе каминной плиты, но их нелегко было разглядеть на черном ковре. Выходит, там происходила борьба? Однако каминные инструменты стояли на подставке, хотя во время борьбы они бы наверняка опрокинулись. Остатки угля едва тлели под обгоревшей бумагой.