Ранний старт

За всеми возгласами и суетнёй незаметно быстро на обширной сковородке жарится картошка с салом. Любимое, как оказалось, блюдо папахена. С детства. Подстраховав Басиму с очисткой картофеля и лука, причём очень ловко и быстро, Алиска снова садится вплотную ко мне.

— Вас тут женихом и невестой не дразнят? — Подмигивает папахен, разливая себе и Басиме хитромудрую настойку. Нарядную гербовую водку от папахена Басима припрятывает в холодильник.

— Пробовали, — отвечаю солидно, Алиска опять смущается.

— И что?

— Алисе не понравилось, пришлось применить массовый террор и геноцид.

Взрослые хохочут. Басима чуток с задержкой, переваривает слово «геноцид».

До меня доходит некая странность, сразу не воспринятая. Алиса у Басимы окончательно прописалась? Сразу после накрытия стола метнулась в комнату, — свою? — и вышла в нарядной блузке.

Басима ненадолго отлучается.

— Баньку пойду затоплю…

Это следующая фаза традиционной процедуры встречи дорогих гостей. Она даже в сказках прямо изложена: «Ты сначала накорми, напои, да баньку истопи. А уж потом пытай, что и откуда». Не дословно, но как-то так.

— Скажи, пап, может, я ошибаюсь, но вроде Березняки богатое село. Вон у бабушки какой дом большой, а она одна живёт…

— И дом её рядом с другими так… третий с конца, — подхватывает отец.

Кроме просторных домов село отличается тем, что по всем основным улицам проложен асфальт. Дороги, как короткие звёздные лучи упираются почти во все стороны. По всем полям дороги не построишь, но въезжающие с грунтовки трактора и машины получают возможность размотать грязь с колёс на двухсотметровом аппендиксе. И в село грязь не везти. Эдакие сени при въезде в село.

У Басимы дом действительно большой. Видел я традиционные русские курятники, которые до революции, да и много после неё считались домами. Большая кухня с печкой и одна комната, тоже не маленькая, но одна. Всё. А у Басимы две комнаты и веранда, которую сразу воздвигли, а не позже пристроили. Не считая кухни, разумеется, и кладовки с сенями.

Поначалу не понял, а сейчас дошло. Не рядовое зачуханное село Березняки, совсем не рядовое. Но не успеваю задать вопрос, как папахен начинает рассказывать. Его начинает поправлять, иногда перебивать Басима, отец терпит, хотя беззлобно переругивается с тётушкой. Вразнобой и кое-как вырисовывается интересная картинка. Очень своеобразная и оригинальная. Невозможная где-нибудь в Бельгии или Коста-Рике. А в России всё, что угодно, может случиться просто в силу её размеров. Теория вероятности подтвердит, что если долго подкидывать монетку, когда-нибудь она встанет на ребро.

— Вить, ты мне какую-нибудь историю или сказку расскажешь? — Шепчет Алиса.

— Обязательно. Позже. Время рассказывать придёт, сейчас время слушать.

Тем временем, пока Басимы нет, отец начинает. Развешиваю уши максимально широко, это Алиске не интересно. Маленькая ещё, никакого представления о коллективизации не имеет, даже слова такого не знает. Не знает, как прошёлся по крестьянству железный каток Великого перелома. Какое множество судеб было изломано и перевёрнуто. И без крови не обошлось. Только страдания эти затерялись на фоне Великой Войны. И Победы, обеспеченной же Великим переломом коллективизации.

Из тех времён рассказ, похожий одновременно на быль и на легенду. К более или менее связному началу отца добавляю кусочки от него же и от Басимы, разукрашиваю подробностями, которые могли быть или не быть. Но не те, так другие, а слушать интереснее.

Рассказ. Сто лет без малого назад. Красный флаг над Березняками

— О, какие гости! — Короткобородый среднего роста почти нестарый и крепкий мужчина слегка насмешливо приветствует гостя.

— С большевистким приветом, дядька Кондрат, — молодой мужчина, почти юноша, в кожанке и маузером на поясе обнимает и немного сверху, в силу роста, улыбается хозяину.

— Стёп, разберись с животиной, — Кондрат отдаёт указание ухватистому дюжему парню в полотняной рубахе. Немного запоздавшее. Парень уже распахивает ворота и заводит взмыленного коня.

— Ты его не запалил? — Кондрат бросает вдумчивый взгляд на конягу.

— Не должен. Только последние версты три гнал. Больно у вас тут лес страшный.

— Зря гнал. Это наш лес, разбойников ни на двух ногах, ни на четырёх нетути. Вывели.

Парень комиссарского вида пожимает плечами. Гражданская война лет пять-шесть, как окончательно угасла даже на азиатских окраинах, но всякий сброд по лесам ещё ховается.

— Ладно, пошли в дом, морда комиссарская, — ехидно посмеивается хозяин.

— Дядька Кондрат, сколько раз говорил! — Возмущается парень, заходя в дом. — Хорошо я тебя знаю, а вдруг кто чужой услышит? Балаболишь, как сволочь белогвардейская. Здрасте, Даша, МарьПетровна, а где остальные?

Остальные, это ещё трое. Пять детей у Кондрата.

— Затем и обзываю тебя всяко, что совсем родных забываешь, — пеняет хозяин, усаживая гостя за стол, — да сними ты шпалер свой, мешает ведь.

— Настасья замужем уже, Петр и Демид готовяться жениться. Щас вот сыроварню ладят, да пятистенки заложили. С невестами сговорено, по осени сразу две свадебки сыграем. И тебя вот приглашаю, так ведь не приедешь, морда жидовская.

Младшая, на десяток лет без малого, сестрица Кондрата Нюрка в своё время метнулась в город, да вышла замуж за какого-то выкреста. Вот у них потомство и образовалось, старшая — Клара, младший — Яков. Отец с матерью поплевались в сторону дочки непутёвой, — такого жениха, аж сына мельника, отвергла, — да примирились. Родная кровь — не водица.

Яшка, как вырос, с рэволюционэрами снюхался, да за помощью не раз обращался. Кондрат разок его послал, другой, ишь, чо надумали, царя свергать. А затем побывал в городе, присмотрелся и как-то ему тоже власть самодержавная нравиться всё меньше стала. А уж война и вовсе поперёк горла. Так что потихоньку стал подбрасывать босоте на пропитание.

На «морду жидовскую» Яков даже не морщится. Привык за столько-то лет. Дядька обзовёт всяко, поругается всласть, да подкинет партячейке десяток-другой червонцев. А то и пять десятков.

— Тебя креститься не заставляю, морда большевисткая, — хозяин крестится на образок, садясь за стол, — у вас Ленин в башке и наган на жопе, нехристи.

— Ленин и партия — наш бог, — не лезет за словом в карман парень.

— Ну, хоть что-то, — бурчит Кондрат, наливая в стопки прозрачно-вишнёвую настойку.

Как гостеприимный и вежественный хозяин Кондрат гостя не торопит. Время есть. Раньше утра всё равно не уедет.

— Грибочком, грибочком закуси. Прошлым летом грузди в том страшном лесу славные уродились.

— У-у-у-х! Славная у тебя настойка, дядька Кондрат, — Яков с наслаждением закусывает груздём. — А это что у тебя? О, картошечка с гусятиной?

— Ешь, ешь… а то гляжу, совсем отощал на совнаркомовских харчах.

— Ещё? — Кондрат показывает на бутыль, только начатую.

— Не, сначала дело, — Яков наконец отваливается от стола и не удерживается от замечания. — Славно вы тут кормитесь.

— Голодный мужик — не работник, — парирует хозяин, — у меня даже собаки не голодают.

— Ну, да, — гость собирается с мыслями, хозяин терпеливо ждёт.

— Беда, дядька Кондрат, — глушит хозяев неопределённой угрозой гость.

Марья Петровна с Дашей охают. Мужчины, Кондрат и Степан ждут продолжения.

— С какой стороны? — Подбадривает не впечатлённый угрозой Кондрат.

— О коллективизации слышал? И я тебе как-то говорил… вот. Начинается! Конференция надысь в Москве прошла. Партия решительно возьмётся организовывать на селе колхозы, коллективизацию проводить.