Эртомикон: Энеральд Гаргонов

​Глава 8. Мыло не мило, коли лицо твоё гнило.

Глава 8. Мыло не мило, коли лицо твоё гнило.

Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена. Из той тьмы ко мне прикоснулся явно не человек, он улыбнулся и произнес: — в Рай тебе закрыта дорога, ты в Боге видишь себя самого.

Я резко вынырнул из сна и долбанулся об Тугарина. Этот гад сидел и, свесив морду, смотрел, как я во сне разговариваю. Теперь сотряс наверно.

— Переживу как-нибудь. Не сугроб не растаю. Сотряс не простатит, за неделю пролетит, — утешил сам себя Энеральд.

В его случае так вообще за денёчек. А вот ручному монстрику явно очень больно. Скрючившись, он лапой трет лоб.

С него не убудет, зато думать в следующий раз будет.

— Стоять, блять! Что за коляды? С ума сходим? — Я напрягся и сел напротив Тугарина, скрестив ноги.

— Энеральд, так не полож-жено. Больно ж-же, — медленно, растягивая и смакуя некоторые согласные, возмутился он.

— На положено хуем наложено… ДА СУКА! — закрыв рукой рот, я вопросительно уставился на говоруна. Тот снова потер лапой лоб, сел и продолжил: — Быстро ж-же у тебя горло заж-жило, так воп-пить… Но… Наконец-с, ты видиш-шь во мне меня. Это хорош-шо. Язык с-странен твой, очень слож-жно научится было на нем говорить. Даже сейчас-с, я не всегда хорош-шо говорю. Получится нужно мне побольше… П-поучиться.

Убрав руку ото рта, сорвал с ремня меч-Кладенец, так я назвал обрубок Гуань Дао. Усевшись жопой на хворост, с минуту смиренно смотрел на Тугарина, за это время тот подошел к моему рюкзаку у дерева и вытащил оттуда кусок вчерашнего мяса, затем взглянул на меня и принялся есть, причмокивая.

Играть в гляделки я не стал: — Ты все время умел говорить?

— Рас-зумеется, — снова отвернувшись от меня, Тугарин продолжил рыться в рюкзаке.

Я же подкинул дровишек в костер, а то холодновато утром и спросил: — Так чего молчали-то?

— Мы с Алеш-шей, так ты его называеш-шь, говорили с тобой. Обс-щение пытались устроить. А ты нас-с не понимал, вот и выучить твою речь приш-шлось нам-м.

— Ты же не за день выучил, чего только сейчас заговорил?

— Мы и до этого говорить пытались. Ты нас-с Фенрия с-звал, и бегал са нами иногда, братц-са голову Дубовика зас-савил тас-скать на с-спине. Реш-шили мы, чшто ты тронулс-са умом. С-забавно было за тобой наблюдать.

Хорошенько протерев глаза, я, убрав меч и начав массировать виски, заметил, что не хватает одного человека.

— Подожди. А где Фенрия? — вопросил Энеральд.

— Я с-сказал тебе уж-ше. Не знаю кто это, но могу предполож-шить что ты с-сам с-себе её придумал. Ночью час-стенько звуки с-странные издавал. И говорил с-сам с с-с-собой. И с-стонал.

— Да не может быть! Я же её от полуросликов спас! Или… Или они тоже… Никогда их не было?

Алеша подошел ко мне и, взяв у Тугарина мясо, уселся рядом: — Они были. И люди были. А эти полурослики тренировали своих собачек. Отпускали в лес пару разумных, затем устраивали на них охоту. Ты нашел их и всех перебил, потом дождался, когда за нами придут, и снова всех перебил, а потом дал деру. Потом пожар начался. Вон мне шкурку подпалило. А братец мой у ивы сидел, ты пришел и начал как-то странно себя вести.

Я направил взгляд в сторону от дерева, под которым мы общались, и в нежных лучах утреннего солнца увидел, как Фенрия машет мне рукой, а на губах лишь одно слово: — Прощай.

Встав и слегка поклонившись, помахал рукой и сказал: — Спасибо тебе. Фенрия. И прощай, — я проводил взглядом дымку, потом с опустошением в душе сел и склонил голову, закрываясь в себе.

— Как то ты прос-сто пр-рынял тот факт, ч-што её нет, — рычаще-шипящий голос вывел меня из паралича.

Закрыв глаза, я лег на землю, — она была миражом, она перестала существовать. То есть умерла. А к смерти я привык. Много перевидал. Смерть всегда жаждет и хочет напиться. А я её маленький апостол. Все вокруг меня умирают. Умирают. Снова и снова. Все… С-сука.

Такой удар даже мне “закаленному” перенести сложно. Я спятил. Я надумал себе невесть что. Но надо искать плюсы. Так всегда говорят всякие утешители.

— Плюс первый: я жив. Лучше тихо кричать от едущей крыши, чем свободно висеть на суку.

— Хороший плюс, — переглянувшись с Тугарином, Алеша мне кивнул, продолжая чавкать.

— Плюс второй: Алеша нормально говорит, а Тугарин шипит, хоть и не сильно. К тому же, у меня больше не едет крыша, наверно, — открыв один глаз, посмотрел на братьев и добавил: — Надеюсь, вы и вправду разговариваете, а то как-то иронично получается… Хотя, ирония – это лучший вид юмора, разве это не иронично?

— Ладно, третий: я поборол страх и отошел от Ивы уже далеко, очень далеко, боюсь, уже не смогу вернуться. Или очень долго буду искать путь назад, да и незачем мне это делать.

— Так мож-шет продолж-шим насш путь? — Тугарин достал бурдюк с водой и отпил из него, посмотрев на меня, достал кувшин с вином и протянул мне.

Сев, я подмял под себя шкуру, а то холодно на голой земле.

— Да, лучше идти, — согласился я и, залпом выпив все содержимое, кинул кувшин в дерево, издав глухой звук, содрав кору, тот даже не треснул. — Говорят, что страх перед неизвестностью мозги прочищает… Надеюсь на это, ха-ха…

Вырвав из лап Тугарина рюкзак, сложив шкуру и пустой кувшин в него, закрыл.

— Почему один из вас говорит по-человечески, а второй шипит и рычит?

— Братца в детстве чуть не сожрали, вот травма… — Алеша покосился на дожовывающего крылышко брата и добавил: — Физическая.

—М-м, понятно, — ответ меня не сильно заинтересовал, поскольку я уже открыл рюкзак и достал из него порошок ивы. Посмотрев на братьев, закинулся Противопамятинном и шатаясь потопал дальше на восток.

— Энеральд, сумку хоть закрой, — окликнул меня “не травмированный”.

— Э?! Это рюкзак!

Что-то бухтя на матерном, я завязал горловину покрепче. А пока завязывал, заметил кое-что: — Отку-уда вы имя мое знаете? И где второй рюкзак?

Братья посмотрели на меня и, переглянувшись, закатили глаза. — Ты сам как-то говорил. Мол, меня зовут Алеша, его Тугарин, а ты сам Энеральд.

— Рюкзак?! — рыкнул я.

От такого изменения настроения прихвостни изрядно удивились, но быстро и кратко ответили: — У Ивы.

Я, с минуту полетав в облаках, быстрым шагом пошел в сторону Светила.

— Ничего не предвещало вроде бы, а теперь, не понимаю: вы есть или вас нет, — вопросительно посмотрел через плечо, прищурив глаза, спросил: — Где второй рюкзак? — Не услышав ответ, продолжил мерно, насколько это возможно, вышагивать. — Почему не совпадает, в чём секрет?

Братья, недоумевающе смотрят, как я вслепую уворачиваюсь от низко растущей ветки и, не найдя что сказать, отвечают вопросом на вопрос:— Что не совпадает?

— То тебя уже нету, то меня ещё нет… Я сегодня словно между двух огней… или на краю обрыва, если быть точней, — успев остановится на самой границы склона, я предательски качнулся вперед и, чувствуя, как земля уходит из под ног, начинаю кубарем катится вниз.

Перевернувшись через голову, больно саданувшись жопой о корягу, начинаю осторожно соскальзывать по желтому песочку к ручейку.

В самом конце спуска, огибаю искариотски торчащий в мою сторону сучок давно упавшего и мешающего потоку дерева, падаю мордой в воду. Обрадовавшись такому благоприятному стечению обстоятельств, встав на четвереньки, начинаю пить без рук, губами втягивая в себя жидкость.

Напившись, скидываю с себя рюкзак и, порывшись в нем, достаю мыло, — мыло не мило, коли лицо твоё гнило…

Сдержав порыв безумного смеха, скидываю с себя одежду и начинаю яростно тереть кусок давно сваренного мыла об свою кожу… Помогая камнем.