Страница 3 из 4
С распадом СССР фильмов о конце света стало больше, правда, упали оригинальность материала и качество его исполнения (что не всегда плохо – любители китча должны посмотреть «Монстров» (1993) Сергея Кучкова, где спекуляция на теме Чернобыля соединяется со спецэффектами уровня «Спокойной ночи, малыши»). Так, «Третья планета» (1991) Александра Рогожкина – это очевидный оммаж «Сталкеру», а «Дикий восток» Рашида Нугманова (1993) – «Безумному Максу». Рассказывать о более известных произведениях последующей эпохи вроде «Кысь» (2000) Татьяны Толстой и «Метро 2033» (2002) Дмитрия Глуховского вроде как-то и неловко – их до сих пор можно найти на полках книжных магазинов.
Каталоги, подсчет, категоризация невероятно успокаивают – это знает каждый коллекционер. Вот и перечень выше должен был немного сбавить градус тревоги этого не в меру взбудораженного предисловия. Подобные списки – это обещание самому себе, незыблемый план, не зависящий от обстоятельств и, в конечном счете, не требующий выполнения. Нам приятно само знание, что есть нечто выдающееся, что мы не читали или не смотрели, но что подпадает под наши интересы. Верно и обратное: плохое искусство воспринимается как символ упадка цивилизации – взять хотя бы тот убогий барельеф на станции «Сокольники». А покуда люди делают нечто прекрасное, в нас еще будет теплиться вера в силу человеческого духа и его изобретательность, которая, быть может, позволит всем спастись.
Раздражителей, связанных в нашей голове с образом конца света, в ближайшее время вряд ли станет меньше. Но из опыта предыдущих поколений, помышлявших конец света на своем веку, можно вынести немало ценных уроков, помогающих справиться с тревогой, не потеряв при этом бдительности. И прежде чем передать вас в заботливые руки профессора Робертса, приведу цитату из итальянской зомби-комедии «Влюбленный гробовщик» (1994): «Tra morti viventi e vivi morenti, siamo tutti uguali». Что означает: разница между ожившими мертвецами и умирающими живыми невелика.
Феликс Сандалов,
июль 2021 года
Введение. Конец близок
Конец света всегда с нами. Вот уже тысячи лет, как цивилизации всего земного шара одержимы идеей неминуемого конца. Религиозные секты, как это у них заведено, утверждают, что вот еще чуть-чуть – и по велению Господа небо скрутится в свиток и нам хана. Атеисты ничем не лучше: если верить поп-культурным мифам, человечество постоянно находится под угрозой уничтожения либо в результате вторжения инопланетян, либо из-за восстания машин – в виде подлых программ или армии хромированных роботов. Прямо сейчас сквозь Вселенную к нам мчится астероид, на котором высечены наши имена. Ученые предупреждают о надвигающейся климатической катастрофе, и эти предсказания обретают конкретные черты в книгах и фильмах, становясь наводнением, голодом и очередным ледниковым периодом. Старые и новые инфекции выстроились в очередь, чтобы заразить нас. Я начал писать эту книгу еще до того, как коронавирус вынудил людей по всему миру сидеть дома, а заканчиваю ее уже в полной самоизоляции. Для всех нас эта пандемия стала чем-то пугающим и сюрреалистичным, но для меня особенно, потому что мне пришлось наблюдать, как сбываются мои предсказания о смертоносных эпидемиях и глобальных катастрофах[7].
Центральный вопрос этой книги – почему всех нас так захватывает идея конца света. Я решил написать ее, потому что меня самого давно заворожил этот образ. Вы наверняка понимаете, что я много думал о причинах подобного интереса. В этой книге свел все мои размышления воедино и теперь я гадаю, не связано ли мое отношение к апокалипсису с моей профессией. Дело в том, что я пишу научную фантастику. Любому писателю приходится профессионально разбираться в структуре повествования – а именно в зачинах, серединах и концовках. Последние много говорят о том, зачем история вообще началась и как она разворачивалась: так становится понятнее, что же в ней действительно важно. Конец света – это не просто конец истории, он напрямую (или, возможно, по чуть более извилистой траектории) связан с ее началом и серединой. Конечно, некоторые писатели уделяют больше внимания персонажам, их личному опыту жизни и смерти, но научные фантасты предпочитают переключаться с частных вопросов на проблемы межпланетного или даже галактического и вселенского масштабов.
Вероятно, здесь кроется объяснение того, почему истории о конце света так распространены в массовой культуре. Что о нас говорят они: от Апокалипсиса Иоанна Богослова до «Доктора Стрейнджлава», от «Машины времени» Герберта Уэллса до фильма «Человек Омега», от нашествий зомби и эпидемий инопланетных вирусов до гигантской голубой планеты, которая врезается в Землю в «Меланхолии» Ларса фон Триера? Из-за чего в 2012 году в СМИ разгорелась истерика, что календарь майя, высеченный на камне более пяти тысяч лет назад, заканчивается 21 декабря того же года? Сейчас этот дешевый апокалиптический ажиотаж выглядит глупо, но тогда он увеличивался по мере приближения заветной даты. Почему?
Думаю, дело не в том, что все мы меланхолики, пессимисты или мазохисты: в каком-то смысле интересоваться концом света совершенно естественно. В жизни много начал, но, как говорится в кинотрилогии «Матрица», «все, что имеет начало, имеет и конец». Все мы смертны, все мы умрем. Стремление человека экстраполировать собственную смертность на весь мир – один из способов объяснить очарование историй о конце света. Однажды весь мир погибнет – точно так же, как и каждый из нас.
Есть такое латинское выражение timor mortis – страх смерти. Мы думаем о конце света – строим гипотезы, пишем книги и снимаем фильмы, – чтобы осмыслить конечность собственной жизни. Кажется, человек – единственное животное, которое осознает свою смертность. Сейчас, читая это предложение, вы по-прежнему дышите и знаете, что однажды сделаете последний вздох. Смерть пугает, но она неизбежна. По словам поэта и проповедника XVII века Джона Донна, «смерть равным образом приходит к каждому, и перед нею все становятся равны». Писатель и литературный критик XX века Г. К. Честертон писал об этом подробнее:
Люди явно и несомненно равны в двух вещах. Они не равны ни умом, ни силой, ни весом, как тонко подметили нынешние мудрецы, отвергающие равенство. Однако все одинаково трагичны – вот первая истина. <…> Никакое страдание не наводит такого ужаса, как неизбежность смерти[8].
Честертон здесь обращается к идеям Вальтера Скотта – писателя, о котором не так часто вспоминали в XX веке, но чье имя вы наверняка слышали. Миллионы пассажиров ежегодно приезжают на станцию Уэверли в Эдинбурге, над которой возвышается его памятник и которая была названа в честь его первого романа[9]. В его произведениях Честертону нравилось осознание «мрачной основы» всего человечества – «темного достоинства человека»:
«Придумайте что-нибудь! – говорит нищему сэр Артур Вардур, когда их настигает прилив. – Я дам вам землю… Я обогащу вас». – «Наши богатства скоро сравняются», – отвечает нищий, глядя на катящийся вал.
Честертон проницательно выбирает тот момент из «Антиквара» Вальтера Скотта, от которого у меня мурашки бегут по коже. Возможно, мы стали жить богаче – или скорее раньше жили беднее, – с материальной или духовной точки зрения. Последнее даже вероятнее, и чем больше мы ощущаем, что потратили жизнь впустую, тем сильнее нам хочется зацепиться за нее. И здесь переход от смерти отдельного индивида к коллективной смертности становится простой экстраполяцией. Если может умереть один человек, то умереть может и целый народ. Если может закончиться одна жизнь, то может закончиться и весь мир. И поэтому мы строим теории.
7
Надеюсь, следующая моя книга будет о том, почему лысеющие писатели средних лет из графства Беркшир достойны миллионных гонораров и всеобщего почитания. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.
8
Честертон Г. К. Чарльз Диккенс / Пер. Н. Трауберг. М.: Радуга, 1982. Глава X. – Прим. пер.
9
Кстати, эдинбургский футбольный клуб «Харт оф Мидлотиан» (или просто «Хартс») был назван в честь одного из лучших романов Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (буквальный перевод оригинального названия – «Сердце Мидлотиана»; 1818).