Правда (The Truth)

Руки Старикашки Рона скрывались глубоко в карманах, но из одного кармана торчала веревка, вернее, несколько неумело связанных друг с другом обрывков веревки, которые заканчивались на шее маленького песика непонятно-серой расцветки. Возможно, этот песик был терьером. Но только возможно. Двигался песик прихрамывая и немного косо, словно бы пытался как можно незаметнее просочиться в этот мир. Его походка говорила о немалом опыте; этот пес давным-давно понял: куда чаще в тебя швыряются башмаками, чем мозговыми косточками. У него была походка пса, готового в любой момент сделать лапы.

Песик поднял на Вильяма покрытые коркой глаза и сказал:

— Гав.

Вильям вдруг понял, что должен как-то вступиться за человечество.

— Э-э... Приношу свои извинения за запах,— сказал он и посмотрел на песика.

— О каком запахе ты постоянно твердишь? — спросил Гунилла, на шлеме которого уже начали тускнеть заклепки.

— Он принадлежит... э... господину... э... Рону,— пояснил Вильям, по-прежнему не сводя с песика подозрительного взгляда.— Говорят, это что-то связанное с железами.

Он определенно видел эту дворнягу раньше. Этот пес всегда находился где-то рядом, бродил по улицам или сидел на перекрестке и наблюдал за течением жизни.

— И что ему нужно? — осведомился Гунилла.— Что-нибудь отпечатать?

— Вряд ли,— ответил Вильям.— Он в некотором роде нищий. Вот только из Гильдии Попрошаек его выгнали и обратно не пускают.

— А чего он молчит?

— Ну, обычно он просто стоит и ждет, пока ему что-нибудь не дадут, чтобы он ушел. Э-э... Ты слышал о таких специальных приветственных повозках? Которыми местные жители и торговцы приветствуют новых поселенцев?

— Да.

— Так вот это абсолютная противоположность данной традиции.

Старикашка Рон кивнул и протянул руку.

— Точняк, господин Прыщ. А я им говорил, меня на кривой не ого-го-го, дурни клятые, я им говорил. А не качелю я благородство, разрази их гром. Десница тысячелетия и моллюск. Вот фигня.

— Гав.

Вильям снова уставился на песика.

— Рык,— сообщил тот.

Гунилла поскреб в укромных уголках своей бороды.

— Вот что я заметил в этом городе,— произнес он.— Люди готовы покупать практически все, только вынеси это на улицу.

Он взял пачку новостных листков, еще не просохших после отпечатной машины.

— Эй, господин, ты меня понимаешь?

— Клятье.

Гунилла ткнул Вильяма локтем под ребра.

— Как ты думаешь, это значит «да» или «нет»?

— Вероятно, «да».

— Отлично. Слушай меня. Если ты продашь эти листки, скажем, по двадцать пенсов за штуку, можешь оставить себе...

— Эй,— перебил его Вильям.— Нельзя продавать их так дешево!

— Почему?

— Почему? Потому что... потому что... потому что тогда все смогут их читать, вот почему!

— Ну и хорошо,— спокойно сказал Гунилла,— Значит, все смогут заплатить по двадцать пенсов. В мире гораздо больше бедных, чем богатых, и с них куда проще получить деньги.— Он, поморщившись, посмотрел на Старикашку Рона.— Возможно, вопрос покажется тебе немного странным, но у тебя есть друзья?

— А я им говорил! Говорил! Разрази их гром!

— Наверное, есть,— ответил за нищего Вильям.— Он живет с группой... э... таких же горемык под одним из мостов. Ну, скорее не живет, а мыкается.

— Отлично,— кивнул Гунилла и помахал перед носом у Старикашки Рона свежим номером «Правды».— Можешь им передать: если они продадут эти листки по двадцать пенсов за штуку, то я позволю им оставить себе по целому звонкому пенни!

— Правда? А знаешь, куда ты можешь засунуть свой целый звонкий пенни? — вдруг спросил Рон.

— О, значит, ты все-таки...— начал было Гунилла. Вильям положил руку ему на плечо.

— Извини, погоди-ка минуту. Рон, что ты сейчас сказал?

— Клятье,— изрек Старикашка Рон.

Предыдущие слова были произнесены голосом, весьма похожим на голос Рона, и доносились они примерно с того же места, где стоял нищий, но были на диво связными и разумными.

— Стало быть, одного пенса тебе мало? — осторожно уточнил Вильям.

— Это стоит никак не меньше пяти пенсов за штуку,— откликнулся Рон. Скорее всего, Рон. А может, и нет.

По какой-то причине взгляд Вильяма опять привлекла маленькая мышастая дворняга. Песик посмотрел ему прямо в глаза и осведомился:

— Гав?

Вильям поднял взгляд.

— Старикашка Рон, с тобой все в порядке?

— Уылка ива, уылка ива,— загадочно произнес Рон.

— Ну хорошо. Два пенса,— согласился Гунилла.

— Четыре,— вроде бы произнес Рон.— Впрочем, не будем жлобиться, лады? Один доллар за тридцать штук.

— Договорились,— сказал Хорошагора, плюнул на ладонь и уже хотел было скрепить контракт рукопожатием, но Вильям вовремя перехватил его руку.

— Не стоит.

— А что такое? Вильям вздохнул.

— У тебя страшные обезображивающие болезни имеются?

— Нет!

— А хочешь, чтоб были?

— О.— Гунилла опустил руку.— Передай своим друзьям, чтобы приходили сюда, понял? — Он повернулся к Вильяму.— А они надежные парни?

— Ну... Смотря в чем, — пожал плечами Вильям.— К примеру, жидкости, которыми разводят краски, я бы им никогда не доверил.

Старикашка Рон и песик брели по улице. И как ни странно, вели беседу, хотя формально присутствовал только один человек.

— Видишь? Я ж говорил. Теперь я буду вести все переговоры.

— Клятье.

— Вот именно. Держись меня, мужик, и с тобой ничего плохого не случится. Почти ничего.

— Разрази их гром.

— В самом деле? Что ж, по-моему, неплохой план. Тяв, тяв.