Хитрая затея

Глава 17. Дела оружейные и дело розыскное

— Быстро же вы, Алексей Филиппович, управились, — похвалил меня генерал-воевода. — Показывайте.

Ну да, быстро. А что, сама-то конструкция отработана, с чего бы тут задерживаться? Взяли за основу карабин, слегка его удлинили — и всех делов. Ну да, ещё справа откидной штык приладили, к месту вспомнил, что в моём бывшем мире такое сделали с мосинской трёхлинейкой. [1] За седмицу и управились. Ещё чуть больше ушло на подготовку выделки и выпуск пробной партии — и я снова в Москве.

Справедливости ради стоит сказать, что для ускорения работы над новым карабином я применил пусть и не самый человеколюбивый, зато очень действенный приём: отправился в Александров один, без Варвары, и, стремясь скорее вернуться к любимой жене, гонял Никифора, Ефима и всех прочих немилосердно. Такой подход сработал даже лучше, чем я ожидал — мало того, что удалось быстро сделать новый образец, так ещё и процедура воссоединения семьи прошла уж очень бурно и невыразимо приятно. Хорошо, в общем, получилось, надо запомнить, в будущем может ещё не раз пригодиться…

— А штык зачем такой сделали? — разобравшись с его переводом в боевое положение и обратно, спросил князь Романов.

— Во-первых, вес карабина что со штыком, что без него одинаков, — принялся я объяснять. — Стало быть, однажды пристрелянный карабин не потребует поправки при стрельбе, как это имеет место с пехотными винтовками, которые пристреливают со штыком, а потом могут стрелять и без него, но уже с поправкой. Кавалеристам и так-то стрелять нелегко, особенно с коня, для артиллеристов с сапёрами ружейная стрельба вообще дело не главное, потому и учат их этому в последнюю очередь. А так им всем прицеливаться легче и проще будет, может, и попадать почаще станут.

— А во-вторых? — одобрительно кивнув на мои пояснения, спросил генерал-воевода.

— Во-вторых, артиллеристам, а особенно сапёрам и без того приходится много что к поясному ремню цеплять, — заметил я. — Зачем ешё и ножны для штыка навешивать? Да и конникам тоже проще будет.

— И казаки, с их-то своеволием, так штыки, хм, не потеряют, — на замечание генерала Делирадовича генерал-воевода Романов и генерал-бригадир Бервальд отозвались понимающими усмешками.

— А что по цене? — поинтересовался главноначальствующий Военной палатой.

— На восемьдесят две копейки дороже карабина без штыка, на двадцать семь копеек дешевле предыдущего образца казачьей винтовки и на шестьдесят четыре копейки дешевле винтовки драгунской, — это уже отвечал отец, и скрыть некоторую гордость, на мой взгляд, впрочем, оправданную, у него не особо и получилось. — И ещё девяносто пять копеек экономии на ножнах для штыка у драгун. Это при выделке от пяти тысяч штук.

— По кавалеристам удешевление выходит, по артиллеристам с сапёрами удорожание, — педантично отметил Бервальд. — Но кавалеристов больше.

— Как скоро сможете поставить две тысячи этих карабинов для войсковых испытаний, Филипп Васильевич? — спросил князь Романов.

— Если без ущерба для выделки пехотных винтовок, то к маю месяцу, Константин Иванович, — ответил отец.

— Без ущерба, Филипп Васильевич, конечно же, без ущерба, — подтвердил генерал-воевода, и уже через час мы покинули Военную палату с подписанными бумагами. Отец отправился домой, я же поймал извозчика и двинулся в Знаменскую губную управу.

— О, Алексей Филиппович, рад вас приветствовать! — кажется, Крамниц и правда мне обрадовался. — Быстро же вы обернулись!

Ага, а вот и причина радости. Я перед отбытием в Александров предупредил Ивана Адамовича, что это может оказаться надолго. Ну кто ж тогда знал, что управление Тульского оружейного завода, поддавшееся-таки моему напору и согласившееся оплатить обучение у меня своих артефакторов, в последний момент решило перестраховаться и получить на это разрешение Палаты казённых имуществ! В итоге там всё ещё продолжалось согласование, а у меня обозначилось временное окно неизвестной пока что продолжительности.

— Быстро, но, боюсь, ненадолго, Иван Адамович, — развёл я руками. — Скоро, думаю, опять придётся из Москвы уехать. Порадуете чем, или как?

— Новости есть, — признался Крамниц. — А радоваться им или нет, вы сами решайте.

Нет, всё-таки что-то немецкое, кроме фамилии, у него явно имеется. Ну не характерна для нас, русских, такая вот привычка всё раскладывать по полочкам — вот вам, мол, новости, а вот право их оценивать, выбирайте на свой вкус. Ладно, и Бог бы с ним, меня сейчас больше интересовали как раз новости, а не особенности мышления Ивана Адамовича, поэтому, получив от пристава допросные листы, я сразу же погрузился в чтение.

В стене молчания прислуги Ташлиных появилась изрядных размеров брешь — заговорила Ефросинья Дударева, служанка Антонины Ташлиной. Правда, особых заслуг Крамница в том не было — Дударева явилась в губную управу и дала показания по собственной воле. Разумеется, Крамниц поинтересовался у неё причинами столь внезапной откровенности, и Дударева бесхитростно поведала, что Ташлин её рассчитал, в семье Фильцевых, откуда она пришла в дом Ташлина вместе с хозяйкой, ей теперь места тоже не нашлось, вот и захотела она отомстить хозяину дома, оставившему её без крыши над головой и средств к существованию.

Поначалу у меня складывалось впечатление, что на звание страшной мести показания Дударевой не тянули. Да, она подтвердила, что у Ташлиной был любовник. Да, данное ею описание того любовника, пусть и утверждала она, что видела его один лишь раз, вполне подходило Данилевичу. Но опознавать тело Данилевича Дударева напрочь отказалась, заявив, что страсть как боится лежалых покойников, и потому делать этого ни за что не будет, «вот хоть прямо сей же час велите меня в железо и в Сибирь!». Добрый Крамниц, предупредил её заранее, что тело не особо свежее…

Более того, то, что Дударева говорила дальше, смотрелось хорошим таким камнем в огород её покойной хозяйки. Оказывается, госпожа Ташлина перед каждым приходом Данилевича попросту усыпляла всю прислугу в доме. Делала она это с помощью магии, подробности из путаных объяснений Дударевой Крамниц не понял, а уж я тем более. Кстати, сама Дударева хозяйке в том помогала, каждый раз обходя дом и проверяя, на всех ли слуг подействовали усилия Антонины Георгиевны, после чего Ташлина усыпляла и её саму. Исходя из того, что накануне той самой ночи, когда в дом залез вор, усыпление прислуги тоже проводилось, можно было считать установленным, что застрелил вора как раз Данилевич.