Крестоносец. Путешествие продолжается.

И в этот миг я услышал звук далёкой трубы и команды на разных языках, отдаваемые в рупоры. Прибыла «кавалерия из-за холмов», прямо как в старых вестернах! Из леса, который мы так неосмотрительно покинули, выметнулись сотни доспешных всадников. Над ними плеснули знамёна. Красное с белым львом — чешского князя. Синее с орлом в красно-белую клеточку — оломоуцкого сюзерена Карела Свино́уха. Красное с белым орлом — польского принца. Полосатое, из четырёх красных и пяти белых полос, с зелёным щитком и золотым восьмиконечным крестом на нём — венгерского претендента. Братья-славяне и примкнувшие к ним мадьяры спешат спасти западноевропейских «старших братьев». Чем они и будут заниматься большую часть своей истории. Впрочем, их появление чертовски своевременно, тут не поспоришь.

Половцы, спешившие на помощь своим, видимо, поняли, что сегодня не их день и, развернувшись, стремительно ускакали в закат. Те, что дрались с нами, попытались последовать их примеру, но им ещё надо было добежать до своих коней. Под градом стрел приближающейся славянско-мадьярской конницы удалось это далеко не всем.

Окончательно прихожу в себя только тогда, когда вокруг нас лишь половецкие трупы, а один стоит на коленях, и Роланд, сам едва держась на ногах, упирает ему в горло острие своего меча.

Эрих сидит на земле, выпрямляя крепкими пальцами погнутый и немного зазубренный от удара сабли наносник на шлеме. Ульрих, устало опершись на свой молот, сетует:

— Эх, не всех добили. Десятка полтора успели сбежать. Ну ничего, зато больше не сунутся. Кстати, никто не видел пана Свино́уха?

Действительно, присоединившийся к охоте пан Свино́ух куда-то пропал. Причём я его и перед боем не видел. А у нас семеро мертвецов, двое ранены тяжело, один баюкает кровавую культю. Оказываю ему первую помощь, а потом спешу на помощь Людовику. К счастью, рана хоть и глубокая, но сухожилия вроде бы не задеты. Во всяком случае, по моей просьбе Людовик довольно уверенно пошевелил пальцами.

Снова лезу в свою сумку за спиритусом, кривой иглой, выкованной по моему заказу Эрихом, и кетгутом. Кетгут я «изобрёл» относительно недавно. Помогло то, что супруга моя Ольга была медиком, и хоть работала не в хирургии, рассказывала, из чего делается кетгут. А делается шовный материал из кишечника крупного рогатого скота, которого нам по пути — в смысле скота, ну и находящегося в нём кишечника — попадалось немало. При его изготовлении нет ничего сложного. Главное достоинство кетгута в том, что он со временем рассасывается. Вот им-то я и заштопал рану нашего короля, замотав запястье последним из своих запасов куском чистого льна.

Ловлю на себе благодарный взгляд короля, ободряюще улыбаюсь в ответ. Затем принимаюсь обрабатывать руку Гильома. Он наш сюзерен, помочь ему надо по нынешним понятиям в числе первых. Да и видели мы от графа только хорошее. Дезинфицирую рану спиритусом, потом, под ругательства графа, заливаю облепиховым маслом из взятой в седельной сумке фляжки, следом зашиваю и перевязываю. Вроде всё нормально. Троих тяжелораненых перевязываю, чтоб остановить кровь, даю выпить «макового молока» из наследства Барзаги. Надеюсь, они дотянут до лагеря, где ими займутся тамплиерские лекари. Я не медик, лечить такие раны не возьмусь.

А дальше переключаюсь на Пьера. Вражеский клинок оставил кровавую борозду на его левой щеке. При ближайшем осмотре выясняется, что рана сквозная, в прореху высовывается язык парня, и я принялся штопать Пьера, пообещав, что шрам со временем будет почти не виден. А то уж очень парень распереживался, что на всю жизнь останется уродом. Хотя кто его знает, я же по образованию не хирург, тут буквально на ходу приходится приобретать соответствующие навыки. Но всё же надеюсь, что шрам и впрямь будет не очень сильно заметен.

Роланд тем временем решил связать пленнику руки за спиной. Бросил того на землю, и в этот момент с головы половца слетел шлем, из-под которого выпросталась длинная, ниже пояса, светлая коса. Да это ж баба!

Именно это и воскликнули все, кто был свидетелем этого процесса, Отон даже перекрестился. А половчанка вырвалась из рук опешившего Роланда и встала напротив, раскрасневшись от гнева и сверкая большими синими глазами, а грудь её, хоть и, как я понял, стянутая, высоко вздымалась, отчего стало ясно, что это точно женщина.

— Не трогай меня! — выпалила она на почти чистейшем средневековом французском.

Тут удивление всех стало ещё больше.

— Ты знаешь французский? — спросил подошедший Людовик.

Ему с Конрадом всё же довелось порядком помахать мечами, но, к счастью, серьёзных ран они не получили, елси не считать порез на запястье Людовика, на котормо белела тугая повязка. И потому оба монарха были настроены сравнительно благодушно

— Да, знаю, — насупившись, ответила пленница.

— Откуда же?

— Моя мать была женой французского рыцаря, который поступил в наёмники в Византию и был отправлен в пограничную крепость. Однако по дороге был убит в бою с половцами, а его вдова — моя мать — попала в плен и стала женой половецкого хана Тугоркана. А потом родила меня. И научила меня немного говорить на своём родном языке.

— Любопытная история, — покачал головой король. — Как тебя звать?

— Илга.

— Илга, — задумчиво повторил монарх. — Но почему ты выбрала путь воина? Удел женщин — рожать детей и варить еду своему мужчине.

Хм, что-то как-то вовремя наш Людовик забыл про отряд шевальерез под командованием герцогини Бургундской.

— Все сыновья отца погибли, — глухо произнесла она. — Я же старшая из троих сестёр, и решила стать воином, чтобы помогать отцу.

— А где он сейчас, твой отец?

— Был с нами, но его ранили, а больше я его не видела.

— Может быть, Господь и сохранит ему жизнь, — сказал Людовик. — А ты, Илга, отныне собственность вот этого рыцаря, который взял тебя в плен, — он указал на Роланда. — Теперь он вправе решать твою судьбу.