Крестоносец. Путешествие продолжается.

Половцы, отхлынув, стали снова пускать стрелы в нашу сторону. Мы прикрывались щитами, из-за которых наши лучники тоже пускали стрелы. У Пьера получалось лучше всех — он свалил двоих степняков.

Враги же, сообразив, что стрелами нас так просто не возьмёшь, снова предприняли атаку. Но теперь уже пешими, до них дошло, что среди кустов и деревьев на лошадях не сильно повоюешь. Посмотрим, каковы они в пешем строю.

Впрочем, строя как такового половцы не придерживались. Наш же строй к тому времени рассыпался. Виноваты оказались рыцари в центре, решившие показать молодецкую удаль перед своими монархами, и с криками: «За короля!» (так же кричали и «За кайзера!») рванувшие в атаку на врага. В общем, дальше получилось каждый сам за себя, хоть наша пятёрка и старалась по мере сил прикрывать друг друга. Впрочем, оглядываться на товарищей у меня не было возможности, так как на меня налетел низкорослый, с редкими, свисающими до подбородка усами половец. Причём в каждой руке у него было по сабле, а щит отсутствовал.

Первый удар врага принял на себя лик Святого Януария. Почти одновременно вражина полоснул саблей по ногам, и если бы не мои металлические шоссы… В общем, это был повод похвалить себя за предусмотрительность.

Тем не менее удар оказался болезненным, до перелома дело не дошло, но опираться на левую ногу стало проблематично. А во мне вскипела ярость. Слишком уж напомнило мне лицо этого половца одну уголовную физиономию из моих 90-х, когда я только начинал свою оперскую деятельность. Мужик караулил возле школ маленьких девочек, предлагал пройти недалеко, где якобы дитё получит конфету или шоколадку, заводил в подвал, после чего раздевал юных барышень и под угрозой ножа заставлял их мять пальчиками его половой орган. После эякуляции отпускал школьницу, предупредив, что, если она кому-нибудь об этом расскажет, то он придёт к ней домой и убьёт её родителей. Грозный вид маньяка заставлял девчонок держать язык за зубами. Но, как говорится, сколько верёвочке не виться… В общем, взяли мы его. Правда, до суда мужик не дожил — повесился в камере СИЗО. Понятно, что ему помогли повеситься, но это уже было не нашей проблемой.

И вот сейчас я невольно вспомнил того педофила, после чего обрушил всю свою ярость на противника. Сначала двинул его щитом, угодив верхней кромкой в тут же окрасившийся красным рот, а следом нанёс косой рубящий удар.

Я в очередной раз убедился в крепости стали своего меча. Лезвие рассекло половца от левого плеча до середины груди, застряло в кости, и мне немалых трудов стоило вытащить его обратно.

К счастью, в этот момент меня никто не атаковал, и я, наконец справившись с задачей освободить меч из туловища супостата, хромая, кинулся на выручку Пьеру. Тот мечом орудовал не столь достойно, как стрелял из лука, а тут ему приходилось отбиваться сразу от двоих. Одного я подло проткнул ударом в спину — а что делать, на войне все способы хороши. Второй успел сообразить, что сзади грозит опасность, обернулся, и в этот момент Пьер рубанул его по шее. Голова удержалась на плечах, однако горло оказалось перерублено, и хлынувший из разреза фонтан крови наглядно демонстрировал, что половец больше не жилец.

В стороне, прижавшись спиной к древней каменной кладке, Оттон разит своим боевым посохом половцев направо и налево. Не то что наносит серьёзные увечья, но благодаря длине посоха никто к нему толком из противников не сумел приблизить на расстояние удара сабли. Вылитый шаолиньский монах! А Господь, кажется и впрямь защищает прелата. Ран на нём не видно. Хотя нет, одну стрелу всё же словил, и прямо в грудь! Однако, незаметно, чтобы она причиняла епископу какие-то неудобства. Похоже, епитрахиль[1] половецкий лучник просто не смог пробить, возможно, что стрела воткнулась на излёте. Затканная золотой и серебряной нитью плотная ткань, с нашитыми кусочками металла, не кольчуга конечно, но лёгким срезнем её пробить непросто.

Взгляд мой зацепился за лежавшего неподалёку на земле крестоносца. Да это же тот самый, которому я забинтовывал простреленную стрелой руку! Сейчас тот лежал неподвижно, а земля под ним была пропитана кровью. Эх, бедолага, всё-таки нашёл здесь свою смерть.

Но предаваться унынию нельзя, человек двадцать половцев пытаются пробиться к нашим монархам, которых защищают с десяток крестоносцев, в числе которых я замечаю своего сюзерена Гильома. Его левая щека окрашена красным, щита нет, и левая же рука висит плетью. Да и Людовику с Конрадом приходится несладко, стоят спина к спине, а против них аж десяток степняков. Ещё бы, сразу два короля — весьма лакомый кусок. Вернее, сразу два. Захвативший монарха получит славу и, вероятно, какой-то материальный гешефт.

Людовику и Конраду тяжело, я вижу, что с правого запястья французского монарха капает кровь, а меч он держит в левой руке. Щит же валяется рядом, поэтому Конрад как-то умудряется своим большим щитом прикрывать и себя, и частично своего французского коллегу.

С другой стороны к ним прорубается Герман Большой. Зять Конрада оправдывает своё прозвище. Чуть ли не каждый его удар — либо труп, либо покойник в ближайшей перспективе, либо калека без одной из четырёх конечностей. Половцы уже не решаются заступать ему дорогу, бросаются с боков или спины, защищаемой двумя оруженосцами маркграфа Баденского. По соседству с ним рубится Генрих Язомирготт, но оба маркграфа ещё далековато от монархов, мы ближе.

— Ты как?

Оборачиваюсь на голос и вижу тяжело дышащего Роланда. На нём кровь, надеюсь, чужая. Рядом близнецы и Пьер, тоже перепачканные в крови. У Эриха и лезвие топора в крови, а у Ульриха боёк молота «украшен» прилипшими к нему волосами и стекающей под ноги красной слизью.

— Я нормально, а вы?

Мои ребята уверяют, что готовы биться, невзирая на раны и ушибы, после чего я веду их за собой на помощь монархам. Кричу:

— Ваши Величества, держитесь! Мы идём на помощь!

Рублю кого-то мечом, получаю удары, к счастью, кольчуга их выдерживает. Пот выедает глаза, но смахивать его некогда.

Кто-то кричит, что половцев прибыло. Успеваю кинуть взгляд назад. Твою ж мать! К врагу спешит подкрепление. Сотни три половцев, если не больше, вылетели из-за того холма, где мы впервые их увидели, и скачут сюда. Против такой силы нам не устоять, даже отступив в руины. Полуразрушенная римская вилла — ни разу не крепость. Гадство, неужели придётся умереть или сдаваться в плен?