Страница 72 из 99
— Игорь догадался, что это мы с Коровиной все устроили, — тихо сказала Шарабарина. — И вызвал меня на разговор. А я сначала не хотела идти, потом пошла. А он...
Она замолчала и громко засопела. Я не подгонял и не переспрашивал. Все равно расскажет. Похоже, я ей даже не как советчик нужен, а как стенка, об которую бьют мячиками теснящихся в голове мыслей, чтобы принять решение.
— Он сказал, что только меня любит. И что когда мне исполнится восемнадцать, мы поженимся. А Верка ему нужна совсем не поэтому. Вроде как, у него сейчас какие-то проблемы из-за отца или обоих родителей. И ему нужна чужая фамилия. Только вот четыре года он ждать не может, потому что тогда он ничего не успеет сделать. А он... А она... В общем, Верка ничего не должна заподозрить, она считает, что все по-настоящему. И что он в конце смены собирается сделать ей предложение, но хочет, чтобы я знала, что это все не по-настоящему. Не знаю, почему я тебе это все рассказываю...
— Потому что хочешь подумать вслух, — сказал я. — А думать об Коровину опасно, она болтливая.
— Да... Наверное...
Она наклонилась вперед, и кружево света упало на ее лицо. Сейчас она не пыталась меня соблазнить. Она выглядела... тревожной.
— Рановато детство заканчивается, да? — спросил я.
— Что? — вздрогнула девушка. — Я не знаю. Мне вся эта история кажется тупой какой-то. Он будет ходить всюду с Веркой-физручкой, а я должна пробираться к нему тайком. И вести себя паинькой, потому что у него проблемы, а я же не хочу, чтобы у него были проблемы... Что скажешь?
— Ты ему веришь? — спросил я. Вот, значит, как. Вот откуда у него фамилия Снегов. Он был женат на моей матери. Видимо, совсем недолго.
— Вроде бы да... Или нет. Не знаю. Это неважно, говорит он правду или нет. Мне не нравится, что он ходит с Веркой. Меня прямо трясет всю.
— А по-моему, он свистит, — решительно сказал я. — Просто пытается усидеть одной задницей на двух девушках. Вера может ему за такие выкрутасы поотрывать всякие лишние части тела, вот он перед ней и шифруется.
— А я, значит, не могу, да?! — Шарабарина резко выпрямилась.
— Так это же не я так думаю, а Игорь этот ваш мутный тебе такую схему предложил, — я пожал плечами. — С Верой он при всех хороводит и обжимается, а тебя вот только по ночам приглашает. И при всех еще и равнодушного из себя корчит. Чего тебе, девочка?
— Да что ты... — Шарабарина шумно выдохнула и сжала кулаки. — Он сказал, что по-настоящему только меня любит!
— А ты уверена, что он это только тебе сказал? Что какая-нибудь балерина из третьего отряда тоже к нему на ночные свидания бегает, например.
— Фу... Я... Нет. Мне надо подумать. Давай уже спать пойдем, Крамской. Кто первым, ты или я?
На утренней отрядной линейке Шарабарина устроила нам всем разнос за разбросанные фантики и бардак вокруг корпуса. Она орала прямо как настоящий сержант морской пехоты Хартман. Куда там Прохорову! Этот светловолосый ангел превратился в огнедышащего дракона, на которого мы все даже глаза поднять опасались. Даже Елена Евгеньевна.
— Сегодня у нас банно-постирочный день, напоминаю для тех, кто не заметил на доске, — сказала она уже нормальным голосом. — Пакуем свои грязные вещи и шагом марш в санблок. Но сначала чтобы собрали весь мусор! На первый второй рассчитайсь! В две шеренги стройся! Направо! Шагом марш!
Санблоком оказалось приземистое здание в дальней от нас части лагеря. Неровные беленые стены, плоская крыша и два входа. Женское отделение и мужское, соответственно. Внутри все устроено просто, дешево и сердито — в дальней части, на общей стене двух отделений, несколько ржавеющих душевых леек, торчащих из трубы, покрытой толстым слоем потрескавшейся краски. Стены до середины закрыты грязно-голубым кафелем, на полу — коричневая шершавая плитка. Полумрак разгоняли тусклые светильники-шары.
А вторая часть, между входом и душевой, очевидно, была «постирочной». На длинной лавке вдоль всего помещения стояли оцинкованные тазы с ручками. А из стены торчали краны — отдельно холодная вода и отдельно горячая. Никаких дополнительных удобств не было. Сток был оборудован тоже дешево и сердито — как дырка в полу, куда, по всей видимости, должны будут стекать пенные реки.
Я сыпанул в тазик порошка «Лотос» из картонной коробки, которую нам выдала с собой Елена Евгеньевна. Побулькал рукой в воде, чтобы перемешалось. Отдернул руку из-под горячей струи. Да уж, а ведь я и забыл, когда последний раз стирал на руках! И что надо теперь с этим бельем делать?
Я закрыл оба крана, решив, что ладно, терпимо, жжется, конечно, ну и фиг с ней. Поболтал в воде рукой еще раз. Огляделся в поисках каких-нибудь еще инструментов для стирки. Вроде память подсказывала мне, что должна быть какая-нибудь стиральная доска, об которую тереть. Но ничего такого. Только здоровенные деревянные щипцы висели на одиноком крючке в правой стене. Такая вот она, суровая пионерская реальность! Придется как-то справляться. Вредный порошок растворяться в воде вообще не торопился. Он крутился, как кусочки пенопласта в «снежном шаре». Но зато на поверхности воды начала появляться пена. Ну что ж, уже достижение!
Я покидал в таз свои футболки и трусы и скосил глаза на остальных ребят. Каждый из них со своим тазом поступал по- разному. Марчуков набулькал уже пену чуть ли не с шапкой и теперь дул на нее. Что там за картины этот фантазер представлял в своей голове — ураган над снежными вершинами или ледяные хребты Антарктиды — понятия не имею. Мамонов методично жамкал свои шмотки в мыльной воде по очереди, потом отжимал и складывал получившиеся каральки рядом с тазом на скамейку. Кто-то просто несколько раз окунул вещи в воду и опрокинул таз с пеной на пол.
Ну ладно, в целом-то технология понятна, что я, право слово, как маленький? Или наоборот, как чересчур большой, которому уже много лет вещи стирает и сушит стиралка, а посуду моет посудомойка. Машина, а не сотрудница.
Выполаскивать дурацкий порошок пришлось в трех водах. И все равно какие-то крупицы его остались, А потом еще никак не удавалось смыть с рук ощущение, что на них этот самый порошок застыл тонкой пленкой и жжется.